Камилла Деанджелис – Целиком и полностью (страница 6)

По моим расчетам, кухня должна была находиться в задней части дома, поэтому я прижалась к забору и заглянула в окно. Люди думают, что, открывая окна и распахивая занавески, они получают «красивый вид» из окна. На самом деле так лучше подглядывать за теми, кто находится внутри. Получается своего рода окно-картина. Особенно в темноте, когда внутри зажигают свет и рассаживаются за столом – это все равно что смотреть сериал по телевизору.

Мама поставила на стол миску с салатом, а ее отец налил ей бокал вина. Дедушку с бабушкой было плохо видно, потому что дедушка сидел к окну спиной, а бабушка сидела как раз напротив него. Но маму я видела как на ладони. Какое-то время она ковырялась вилкой в еде точно так же, как запрещала делать мне, односложно отвечая на какие-то вопросы, а потом отложила вилку и закрыла лицо ладонями. Бабушка встала из-за стола и обвила руками маму, мама прижалась к ней и заплакала. Наверное, она все им рассказала.

Я подумала, что теперь понимаю, каково моей маме. Мне было стыдно за содеянное, и мне хотелось бы измениться, но это не то же самое, что понимать. Я не понимала, когда она запиралась в ванной, не понимала, когда видела выстроившиеся на кухонном столе бутылки из-под вина, не понимала, когда слышала ее всхлипы за стеной. А теперь начинала понимать.

Она тяжело вздохнула, и бабушка дала ей платок. Дедушка зажег сигарету. Он предложил маме пачку, она протянула руку и взяла одну сигарету. Это по-настоящему шокировало меня, потому что мама никогда не курила.

Бабушка убрала со стола и помыла тарелки, пока мама с дедушкой сидели и молча курили. Затем бабушка обхватила маму за плечи и вывела ее из комнаты. Дедушка выключил свет на кухне, а я снова перелезла через забор и вышла на улицу.

Я шла вдоль оживленной дороги с рядами уже закрывшихся на ночь магазинов. Было негде даже купить кусок пиццы.

Я зашла за торговый центр, подумав, что смогу найти что-то съедобное во внутреннем дворе, хотя мысль о том, что мне придется искать еду в помойке, показалась мне мерзкой. Но там ничего съедобного не оказалось. Зато у баков стояла припаркованная машина. Я дернула за ручку, и дверь машины открылась. Это был «Кадиллак», как у дедушки, только внутри на сиденьях валялись газеты и пустые банки из-под газировки, а обивка местами была порвана. Похоже, эту машину оставили тут несколько месяцев назад. Я немного расчистила заднее сиденье, забралась внутрь и захлопнула дверь. Внутри пахло плесенью, табаком и немытым телом того, кто пользовался этой машиной в последний раз, но все равно это было лучше, чем бродить по дороге всю ночь напролет.

Я подложила под голову рюкзак и через некоторое время заснула, а когда проснулась, то поняла, что моя голова лежит на коленях у какой-то женщины, которая гладила мои волосы. Она склонилась надо мной, и я увидела лицо бабушки, серьезное и сосредоточенное. Я принялась задавать ей вопросы, а она достала откуда-то из темноты плед и накрыла меня. «А где мама? Она знает, что вы пришли?» Но она только улыбалась и заправляла мне локоны за ухо, как обычно это делала мама.

За рулем сидел дедушка и курил сигарету. Подняв глаза, он посмотрел на меня в зеркало заднего вида, но не поздоровался. Выдохнув, он выпустил струйку дыма, щелчком отправил окурок на улицу и закрыл окно.

Мы молча ехали по пустому городу. Уличные фонари через регулярные интервалы освещали темный «Кадиллак» призрачным оранжевым светом. Я повернулась на бок и положила голову на холодное кожаное сиденье, а когда проснулась, то вновь оказалась в пустой и холодной машине.

Временами у меня во рту появлялся странный привкус – привкус, который не должен быть знаком ни одному порядочному человеку, – и я отправлялась в туалет с ополаскивателем. Я полоскала и полоскала рот, пока язык не начинало жечь, но стоило мне выплюнуть жидкость, как тот самый вкус «плохих вещей» возвращался. В школьной уборной за этим занятием меня иногда заставали другие девочки. В зеркало они наблюдали за тем, как я сплевываю, закручиваю крышку бутылочки и засовываю ее в рюкзак. Может, поэтому у меня не было подружек.

В шестом классе нам нужно было написать свою первую исследовательскую работу, с примечанием, библиографией и всем прочим. Я привыкла узнавать обо всем из книг, поэтому мне хотелось самой выбрать тему. Но всех заставили писать доклад о термитах. Целую неделю вместо английского мы ходили в библиотеку.

В четверг утром кто-то подошел к моему столу, и я подняла голову. Это был Стюарт, местный умник. Он заглядывал мне через плечо, чтобы увидеть, что я читаю. Я ощутила его присутствие по запаху тунца в его дыхании, но никаких особых чувств это во мне не пробудило. Он был не из тех мальчиков, которым от девочек нужно только одно. В таком смысле ему предстояло ими заинтересоваться лишь через несколько лет. Наконец я спросила:

– Тебе нужна эта книга или что?

– Нет. Я закончил свой доклад дома, прошлым вечером. А ты что читаешь?

– Ничего.

– Мы же вроде должны про термитов писать.

– Это кто решил?

Я почувствовала, как он пожимает плечами:

– Ну да, ты права. Австралийские пауки-вдовы куда интересней.

Он почитал немного, стоя у меня за спиной.

– Статья неполная. У меня дома есть энтомологическая энциклопедия, там лучше написано. А ты знаешь, почему их называют «вдовами»?

– Почему?

– Потому что их самцы погибают. Они их съедают.

Продолжая говорить, Стюарт сел за стол напротив меня.

– Самка съедает самца сразу после спаривания. Иногда даже во время спаривания. Он позволяет ей съесть себя, потому что ей нужен белок для потомства, и в любом случае оплодотворение уже свершилось.

«Оплодотворение уже свершилось?» Я была готова рассмеяться над этой заученной фразой из энциклопедии, но вдруг осеклась; меня охватило напряжение. Сердце заколотилось, словно хотело выпрыгнуть из груди.

– Это называется половой каннибализм, – продолжил Стюарт. – Это самое важное, что нужно знать про австралийскую вдову, а здесь про это ни слова.

– Это детская энциклопедия, – сказала я. – Они даже слово «половой» не смеют напечатать.

Я помолчала.

– Стюарт?

– Да?

– А у других видов такое бывает?

– Что именно? Что они поедают друг друга?

Я кивнула.

– Ну, у черных вдов. Это тоже пауки. И еще у пары видов пауков, которые умирают после спаривания – самцы то есть, – так что самке даже не приходится нападать во время спаривания. – Он так часто и громко повторял слово «спаривание», что другие школьники начали поднимать головы и отвлекаться от своих тетрадей. – Поэтому она все равно его съедает, понятно?

– Чтобы получить белок, – постаралась произнести я как можно тише.

– Да, ради белка.

– Ну, а другие виды, кроме насекомых, этим занимаются? Например, млекопитающие?

Стюарт странно посмотрел на меня и не ответил. Я подумала, что у нас складывалась неплохая беседа, но я все испортила. Я мысленно пнула себя.

– А почему ты все время носишь черное? – спросил он.

Так, на всякий случай.

Черное не такое маркое.

– Чтобы не думать о сочетании цветов, – ответила я.

– Тебе бы подошла цветная одежда. Может, тогда окружающие поменьше говорили бы о том, какая ты странная.

Наши взгляды пересеклись, но только на секунду.

– Извини, но это правда.

У нас, изгоев, был обычай распределяться по своего рода концентрическим кругам. Дети вроде Стюарта расстраивались, наблюдая за кем-то вроде меня, кто находился на еще большем отдалении от остальных, но радовались, что они не на нашем месте.

– Они все равно будут думать, что я чудачка, несмотря на одежду.

Он посмотрел на меня.

– Ага.

Он встал из-за стола и прижал к груди папку с бумагами.

– Возможно, ты права.

После этого отошел и сел за отдельный стол.

Те мальчики, что хотели со мной встречаться, походили на меня – их тоже считали странными, и они предпочитали держаться подальше от остальных на уроках физкультуры или в столовой. Они часто переезжали, держали в карманах ингаляторы или косили глазами – и были при этом слишком умными, чтобы их за это не презирали.

Каждый раз, когда я начинала ходить в новую школу, кто-то из таких мальчиков находил предлог, чтобы заговорить со мной. Например, спрашивал, что нам задали по математике, как будто не записал сам, садился напротив меня за обедом и рассказывал о своем научном проекте или о костюме, который собирается сделать на Хеллоуин. А потом однажды, спустя месяцы, он приглашал меня к себе после школы – подготовиться к тесту по истории или испытать механизм, который он соорудил для научного проекта. В какой-то момент я выучила слово «предлог» – причина, которая звучит как оправдание. Родители мальчика еще не вернулись с работы. Мы проходили к нему в комнату. Почти всегда все развивалось по одному и тому же сценарию.

Мне следовало отказаться. Мне хотелось сказать «нет». Я понимала, что будет правильно предложить ему оставить меня в покое, но ведь таким, как он, и так уже не раз отказывали одноклассницы, над ним постоянно смеялись. Как я могла ответить отказом?

Так случилось с Дмитрием, Джо, Кевином, Ноблом, Маркусом и Си Джеем. Каждый раз я заходила к нему домой, надеясь, что теперь-то он не будет настолько милым или не станет подходить ко мне слишком близко. На этот раз никакого искушения.

В конечном итоге я кое-что поняла. Говорить себе: «На этот раз все будет по-другому», – все равно что подтвердить, что в этот раз произойдет то же самое, что происходило всегда.