Камилла Деанджелис – Целиком и полностью (страница 3)

Несчастье. Меня вновь охватило странное чувство.

– Хочешь «Спрайта»? – он открыл банку и протянул ее мне. – Вот, возьми печенье.

Он сам взял одно печенье и откусил края.

– Но прежде чем стать рейнджером, я поучаствую в триатлоне.

– Что такое триатлон?

– Это когда ты бежишь сотню миль, потом едешь на велосипеде сотню миль, а под конец плывешь сотню миль – и все за один день.

– Ерунда какая-то. Никто не может проплыть сто миль.

– Откуда ты знаешь? Ты пробовала?

Я рассмеялась.

– Конечно, нет.

– Ну, ты же теперь знаешь, как держаться на воде вечно. Уже кое-что. Я умею вечно держаться на воде, так что плавать вечно точно смогу. Буду тренироваться и тренироваться, пока не получится. А потом буду скакать на коне по Скалистым горам, бороться с лесными пожарами и жить в доме на дереве, который построю сам. В нем будет два этажа, как в настоящем доме, только подниматься в него нужно будет по веревочной лестнице, а спускаться по шесту.

Он нахмурился, словно в голову ему пришла какая-то мысль.

– Шест должен быть металлическим, чтобы не оставалось заноз.

– А как ты будешь есть? В доме должна быть кухня, но вдруг он сгорит?

– Ну, готовить мне будет жена. Еще не решил, делать кухню на земле или на дереве.

– А у твоей жены будет собственный дом на дереве?

– Не думаю, что ей понадобится отдельный дом, но если захочет, то пусть живет в доме на другой ветке. Может, она будет художницей или кем-то еще.

– Хорошие у тебя фантазии, – грустно вздохнула я.

– Ты чего? Я думал, тебе нравится в лесу.

– Мне нравится.

– Я думал, ты обрадуешься.

– Я обрадовалась. Но будет очень плохо, если мы не вернемся в лагерь.

– Ой, да мне наплевать. Подумаешь, буду убираться завтра в столовой, – беззаботно отмахнулся он. – Это того стоит.

Завтра. Слово прозвучало странно, как будто оно теперь совсем ничего не значило.

– Я не об этом.

– Завтра утром будешь волноваться. Посиди со мной, поиграем в «Старую деву», а потом поспим.

Я уселась рядом с ним, он взял колоду, и мы начали играть. Он протянул мне свои карты, а я выбрала одну (конечно же, «старую деву»). Я засунула ее в свои карты и предложила их ему, а он покачал головой и сказал, чтобы я их перетасовала. Я не могла сосредоточиться на игре. Я продолжала ощущать запахи чили, затхлой воды и ворсинок носков. Его задор, его мечты, его жажда приключений – у всего этого тоже были запахи, похожие на ароматы мокрой листвы, соленой кожи и горячего какао в жестяной кружке, которой была знакома форма его ладоней.

– Не хочу больше играть, – прошептала я.

«Он не вырастет. Никогда не станет лесным рейнджером. Никогда не будет скакать на коне. Не будет бороться с лесными пожарами. Не будет жить в доме на дереве».

Люк отложил свои карты и взял меня за обе руки.

– Не уходи, Марен. Я хочу, чтобы ты осталась.

Мне не хотелось уходить. Мне и вправду очень, очень хотелось остаться. Я наклонилась вперед и втянула носом воздух. Порошок чили, затхлая вода, ворсинки. Я прижалась губами к его шее и ощутила, как он замер в ожидании. Он положил руку на мои забранные в хвостик волосы и погладил, как гладят лошадь. Он тоже втянул воздух, запах чили усилился, и пути назад уже не было.

Я кое-как доковыляла от красной палатки к озеру, прошла по пирсу и бросила пакет для продуктов в воду. Потом сняла пижаму и забросила ее как можно дальше. Футболка с Русалочкой медленно тонула, пластиковый пакет, погружаясь в воду, булькал.

Я рухнула на пирс и принялась раскачиваться взад-вперед, сжимая ладонями лицо, чтобы подавить крик, но он так рвался изнутри, что у меня едва не лопнули глаза. Под конец я не смогла сдерживаться, поэтому легла на доски, опустила голову в воду и завыла, пока вода не обожгла мне ноздри.

И только когда я шла назад по тропинке между деревьев – замерзшая, мокрая и дрожащая снаружи, но страдающая от нестерпимого жара внутри – я вспомнила о маме. «Ах, мама. Ты больше не будешь любить меня, узнав, что я сделала».

Я как можно тише пробралась обратно в свою хижину и надела поверх купальника запасную пижаму. Если кто-то спросит, я отвечу, что ходила в туалет. Я лежала в кровати и дрожала, сжавшись в плотный комочек, как будто пытаясь оградиться от внешнего мира. Мне хотелось стать цикадой. Хотелось сбросить с себя кожу, оставить ее в кустах, чтобы никто не узнал меня, даже моя мама. Я стану совершенно другим человеком, и все забуду.

Утром пошел дождь. Ногти у меня были испачканы красным. Я накинула пончо, спрятала руки и побежала в уборную. Я терла и терла руки под краном, но все равно видела пятна. Из кабинки вышла какая-то девочка, подошла ближе, чтобы помыть руки, и странно посмотрела на меня. Сделать ногти чище было уже невозможно.

Вместе с другими я пошла в столовую, но тело онемело так, что я не чувствовала ног. Я взяла вафлю, но она показалась мне совершенно безвкусной. Потом нас построили, и перед нами выступил директор лагеря.

– Нам очень жаль, но сегодня из лагеря пропал один из ваших товарищей. Ради вашей безопасности мы сообщили об этом родителям, и всех вас заберут сегодня после обеда. Вы можете закончить завтрак, а потом возвращайтесь в свои хижины. Никому не разрешается куда-либо выходить, пока не приедут родители.

Мы вереницей вышли из столовой и увидели фургон журналистов местного новостного канала. Директор лагеря отказался давать интервью.

Девочки в моей хижине сгрудились за общим столом.

– Я была в уборной и слышала, как директор снаружи разговаривал с вожатыми, – прошептала одна из девочек. – Они думают, что Люка убили.

Другие взволнованно заохали.

– Почему они так думают? Кто мог его убить?

– Девочки! – повысила голос наша вожатая, стоявшая в другом углу у двери с сеткой. Она, скрестив руки, наблюдала за тем, как тропинка между деревьев под дождем превращается в грязное месиво. – Никаких больше разговоров на эту тему. Хватит, пожалуйста.

Раньше она всегда была веселой, с удовольствием заплетала нам косы, играла с нами в карты. Это я была виновата в том, что она больше не улыбалась, я была виновата в исчезновении Люка, виновата в том, что все отправляются домой. Я лежала на кровати, отвернувшись к окну, и делала вид, что читаю.

Буря продолжает бушевать, и поток грязной воды усиливается, доходя вам до груди. Вы несколько дней подряд бредете по джунглям, не находя сухого места для ночлега. Лишившись сил, вы закрываете глаза и погружаетесь в воду с головой. Течение уносит вас прочь.

КОНЕЦ

Тяжело вздохнув, я захлопнула книгу. Хотелось бы такого конца.

– Говорят, прошлой ночью Люк пошел в лес, – произнесла та же девочка, но еще тише. – Говорят, его нашли в спальном мешке, всего окровавленного и все такое.

– Я сказала, хватит!

Никто больше не говорил. Другие девочки начали плести новые браслетики дружбы, пока я сидела в углу и мечтала о том, чтобы провалиться сквозь землю. Через час начали подъезжать первые родители. Девочки одна за другой выходили с одеялами в руках.

Приехала моя мама, бледная, и провела меня за руку до парковки. Другие родители стояли группами, скрестив руки и тревожно теребя ключи. Шептались между собой о чем-то, но я не слышала, о чем именно.

«…Убежал… никто не проследил… дисциплина в лагере никакая… директор вообще в ус не дует… слава богу, моя Бетси жива и в порядке, ведет себя лучше, чем эти всякие… Говорят, точно не медведь… Спальный мешок весь в крови; точно не выжил… Может, озеро все обыскать… Всех опросили в радиусе десяти миль – может, кто-то из живущих поблизости…»

А где его родители? Если они приехали раньше мамы и увидели меня, поняли ли они, что это я? Я сбросила с себя ее руку и побежала обратно в хижину.

Все давно ушли; простыни лежали кучей в углу. Я бросилась на голый матрас и уткнулась в комковатую старую подушку. Вошла мама, села на краешек кровати.

– Марен, – пробормотала она. – Марен, посмотри на меня.

Я оторвала лицо от подушки, но не смогла заставить себя посмотреть ей в глаза.

– Посмотри на меня.

Я посмотрела на нее. Она выглядела довольно спокойной для человека, чья дочь только что сожрала кого-то.

– Скажи, что это неправда.

Я снова спрятала лицо.

– Не могу.

Ей пришлось довести меня до машины.

«Бедняжка, – говорили другие родители. – Она приняла это близко к сердцу».