Камен Калчев – Сатира и юмор: Стихи, рассказы, басни, фельетоны, эпиграммы болгарских писателей (страница 74)

В кабинете Сатаны стоит наш Киро и посвистывает. Сатана испуганно смотрит на него. Входит Архангел. Киро продолжает свистеть.

— Послушай, мерзавец, если хочешь, чтобы мы тебя пощадили, говори правду!

— Про что?

— Ты что, заколдованный? Почему ни ангелы, ни черти ничего не могут с тобой поделать?

Киро смеется:

— Ну и дурачье! Да никакого колдовства! Просто я сорок дней просидел в Софийском управлении полиции, и теперь от всех ваших допросов меня только смех разбирает…

Перевод Л. Дымовой.

Александр Жендов.

Музыка. (Из цикла «Прошлое»). 1946.

Александр Жендов.

Преступник. (Из цикла «Прошлое»), 1946.

Светослав Минков

СОЛОМЕННЫЙ ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ

Ты, дорогой читатель, наверное, хотя бы раз в своей жизни видел одного из тех соломенных людей, которых новобранцы колют штыками, изучая военное искусство. Эти чучела обыкновенно шьют из старых мешков из-под муки или специально купленной для этой цели парусины и туго набивают соломой, а некоторые из них имеют настоящую человеческую голову с носом, ртом и глазами. Приходят молодые парни из сел со своими простыми деревянными сундучками, в которые запрятано по нескольку яиц или яблок, вареная курица да одна-две катушки черных и белых ниток, наденут солдатскую форму и, не научившись еще, как говорится, ружье в руках держать, глядишь, начинают колоть соломенного человека в грудь, в живот, в голову — куда попало. Конечно, соломенный человек стоит спокойно в большой деревянной раме и терпеливо переносит жестокие удары солдатских штыков, никому не жалуясь на эту вопиющую несправедливость.

Так как героем настоящего рассказа является одно из таких казарменных чучел, которое, в силу странного стечения обстоятельств, впутывается в одну еще более странную и даже немного неприятную историю, мы обращаемся к любезным читателям с горячей просьбой сохранить в тайне все, что они прочтут ниже, чтобы потом некоторые заинтересованные личности, из тех, что, как говорится, боятся собственной тени, не стали бы делать из этой истории всевозможные ошибочные заключения.

Итак, в казарме 1357-го полка во славу и честь военного искусства стоял соломенный человек, которого в течение целых пятнадцати лет штыки новобранцев кололи так немилосердно, что в конце концов он потерял всякий человеческий облик и стал похож просто на какую-то разложившуюся черепаху. Правда, он все еще держался на ногах, но его жалкий вид производил такое тягостное впечатление, что самое черствое сердце не могло не испытать известного сострадания к этому обиженному судьбой существу. Впрочем, наш соломенный человек не чувствовал себя несчастным, потому что вообще ничего не мог чувствовать. Он стоял неколебимо на своем посту, рискуя каждый миг рухнуть на землю и быть совершенно бесславно выброшенным в какую-нибудь мусорную повозку.

Тот, кто служил в солдатах, очень хорошо знает, что в каждой роте полка есть свой фельдфебель, по какому-то странному недоразумению называемый «матерью роты». Мы говорим «по недоразумению», потому что эти «матери» иногда обращаются со своими детьми, как настоящие мачехи; нередко дело доходит до того, что фельдфебель превращается в пугало для солдат, которые начинают считать его чуть ли не братом дьявола.

Такой именно брат дьявола был и в одной из рот нашего полка. Солдаты этой роты замирали от ужаса перед дикими выходками своей «матери», в то время как фельдфебель втайне радовался той темной славе, которая жила о нем в сознании бедных новобранцев. Когда-то он пришел из какого-то далекого села простым рядовым, с завидным усердием усвоил все казарменные добродетели и вполне заслуженно достиг фельдфебельского чина. А когда на его рукаве заблестели желтые треугольные нашивки, в нем неожиданно пробудился деспот, он стал бесчинствовать и совершенно беспричинно терроризировать молодых солдат. Так, например, после дневных упражнений, когда солдаты просто падали от усталости, он заставлял их бегать из одного конца казармы в другой, хотя сам не мог бы объяснить, зачем он это делает. Однажды во время упражнений на гимнастических снарядах один новобранец сорвался с трапеции, ударился головой о землю и потерял сознание. Фельдфебель набросился на него, схватил за шиворот, поставил на ноги и, тормоша его изо всей силы, злобно закричал ему в самое ухо, что в казенной одежде никто не имеет права валяться в пыли.

В отличие от других фельдфебелей, которые обычно бывают здоровыми и высокими мужчинами с большими животами, наш фельдфебель был низеньким человечком со смуглым цыганским лицом; под носом у него топорщились маленькие черные усики. Он как-то неестественно моргал глазами, как будто щурился от яркого солнечного света, и эта привычка придавала его лицу выражение обманчивого добродушия. Ночью, когда вся казарма спала, тщедушная фигурка фельдфебеля как призрак бродила из помещения в помещение, наш герой подкарауливал дежурных и старался открыть какие-нибудь несуществующие нарушения порядка.

Однако всякий яд, разумеется, имеет свое противоядие. В роту страшного фельдфебеля попал неизвестно откуда один настоящий сорвиголова, изводивший на каждом шагу начальство и героически переносивший все наказания. Этот сорвиголова половину суток проводил под арестом, а в течение второй половины подготавливал себе ту же участь на следующие сутки.

— Смирно! — скомандовал однажды утром фельдфебель, и, когда все солдаты застыли на своих местах, злополучный новобранец, сделав какую-то гримасу, оскалился прямо в лицо «мамаше» роты.

Вышедший из себя от злости фельдфебель вывел провинившегося из строя и, закатив ему с ликующим злорадством оплеуху, отправил на трехдневное покаяние в карцер.

Однако этот его поступок вызвал такие осложнения, что он наверняка согласился бы пощадить неисправимого солдата, если бы вообще мог предвидеть, что сам станет жертвой жестокой мести.

Когда провинившийся вышел из карцера, лицо его сияло от какого-то внутреннего просветления. Он вернулся в роту и вдруг, ко всеобщему удивлению, стал производить впечатление крайне благовоспитанного человека. Он с молниеносной быстротой выполнял все приказания, старался быть первым в роте и в скором времени даже достиг завидного положения чистильщика сапог самого фельдфебеля — явное доказательство того, что он удостоился благоволения своего недавнего врага. Никто не знал, чему приписать эту внезапную перемену. Во всяком случае, фельдфебель торжествовал, думая, что он сумел направить этого разнузданного молодчика на путь истины, и потому впоследствии, ругая какого-нибудь солдата, любил на своем фельдфебельском жаргоне самодовольно похвалиться:

— Я не таковских стрекулистов укрощал, так тебя, что ли, не скручу!

Так говорил страшный фельдфебель, не подозревая, что он попался в ловушку.

Однажды в тихую летнюю ночь, когда все спали, раскаявшийся грешник открыл глаза и, затаив дыхание, оглянулся вокруг; увидев, что в помещении все, кроме него, спят, он осторожно выбрался из постели, наскоро надел брюки, проскользнул как тень вдоль стены и выпрыгнул через открытое окно в глубине полутемного коридора. Никто его не видел. Не заметил его даже дежурный по роте, который после неожиданной проверки призрака-фельдфебеля сидел вместе с одним из часовых в укромном уголке и играл в шашки.

Юноша прокрался в тени вдоль длинного казарменного здания и направился на то самое место, где после дневного учения оставляли соломенного человека. Да, он подошел прямо к соломенному человеку и, не теряя времени, достал из кармана иголку и нитки и быстро пришил к руке чучела бог знает откуда взятые старые фельдфебельские нашивки за сверхсрочную службу. Совершив это нечестивое дело, он с той же осторожностью вернулся на свою койку и, юркнув под тонкое серое одеяло, тотчас громко захрапел.

Командир полка, осанистый пятидесятилетний мужчина с седеющими волосами и синими задумчивыми глазами, любил выпить и поиграть в карты, два раза в неделю ходил в кино и даже получал на дом один из литературных журналов. Когда-то, будучи юнкером военного училища, он пробовал писать стихи, но, поняв, что второго Лермонтова из него не получится, с огорчением бросил перо, сохранив в себе, как неизлечимую рану, лишь смутное влечение к искусству.

Вечер, когда произошло только что отмеченное событие в казарме, полковник провел за покером у своего приятеля инженера, где задержался до четырех часов утра, покоренный магией карт, переходивших из рук в руки и раскрывавшихся, как обманчивые веера, в потных пальцах игроков. Наконец на рассвете гости стали прощаться и, после того как хозяин, почти не скрывая зевоты, проводил их до входной двери, разошлись в разные стороны и отправились по домам.

Как всякий хорошо устроившийся холостяк, полковник сварил себе дома кофе в электрическом чайнике, выпил его медленными большими глотками, потом растянулся на мягкой пружинной сетке и долго ворочался с боку на бок, не будучи в состоянии заснуть.

Солнце давно взошло, когда командир полка по длинной песчаной дорожке пересек казарменный двор и вошел в свою канцелярию. После бессонной ночи голова была тяжелая, по телу пробегала холодная дрожь. Он уселся за письменный стол, понюхал свежесорванную розу, воткнутую в блестящую отполированную гильзу от французского снаряда, бросил беглый взгляд на наваленные перед ним бумаги и протянул руку к чернильнице, также сделанной из трофейной снарядной головки.