для житейских только дел.
Те мученья — не мученья,
коим смерть кладет предел.
Я ему беду, пожалуй,
дам почище ваших бед:
срок ее — длиннее жизни…
Словом, будет он Поэт!
Под землею плоть истлеет,
дух же будет на земле,
дабы чернь могла вовеки
предавать его хуле».
Улетели три вещуньи…
А злосчастный отрок тот
с той поры, с той самой ночи
по заветам их живет.
МАРИЙ И СУЛЛА
Ахмед, Мехмед — разницы нет.
С у л л а
Что же, народ мой порабощенный,
терпишь ты муки такие молча;
что же не свергнешь ты, возмущенный,
Мария злого консульство волчье?
Слава ли римлян вся отблистала,
или ты нынче, раб малодушный,
пал на колени, смирный, послушный?
Встань на тирана! Время настало.
Пусть же погибнет Марий-убийца,
твой кровопийца!
Консулом буду,
честь и свободу людям добуду.
Н а р о д
Пусть же он сгинет, бешеный Марий!
Не было в Риме злей этой твари.
Как он ничтожен, мерзок и низок!
Требуем Суллу — Сулла нам близок.
Марий низвергнут. Волей народа
Сулле открыты настежь ворота.
Сулла решает с первого шага:
«Встал я у власти Риму на благо.
Воле народа всем я обязан.
Завтрашний жребий не предуказан:
так же, как поднят, свергнут я буду.
Хоть об охране не позабуду.
Вольность народа — зверь одичалый;
так приручу я зверя сначала —
ляжет к ногам он смирной собакой,
робок и ласков. Если ж, однако,
чернь забунтует, сыщется сила,
чтобы не выла, не голосила!
Будет изгнанье и заточенье:
кайся в темнице и на чужбине,
если не принял моей гордыни!
Нет им пощады, нет исключенья.
Гибелью тысяч не озабочен,
я и любви их жажду не очень.
Жалкая ветошь — все их значенья.
Чернь — это шлюха: кто ни прикажет,
ляжет со мною, с Марием ляжет.
Мне безразличны, скучны и чужды
ее желанья, мечты и нужды.
Верный девиз мой, кем бы я ни был, —
кровь человечья, общая гибель.
Бейте, казните — вот моя прибыль!»
И для острастки, и для примера
льющейся крови не было меры. 
