Камен Калчев – Сатира и юмор: Стихи, рассказы, басни, фельетоны, эпиграммы болгарских писателей (страница 112)
Одному пришло в голову проверить, может ли слово сделать пилу. Слово стучало и клепало несколько дней и сделало пилу. «Ну и ну, — сказали тогда наши, — это слово уже настоящие чудеса делает. Посмотрим, не может ли оно построить нам огневую мельницу (наши называют огневой вальцовую мельницу), — пускай построит нам огневую мельницу, чтоб нам не таскаться на помол за тридевять земель». И честное благородное слово, слово засучило рукава и построило огневую мельницу. Наши пошли помололи зерно, и все признали, что это уже настоящее чудо.
Вот что может сделать слово — это чудо из чудес, — если только суметь запрячь его в работу. И если я позволяю себе произнести эту речь в его защиту, подкрепив ее примерами, взятыми прямо из жизни, то это потому, что, мне думается, в современном мире слово не стало еще достаточно популярным и беспредельная его сила все еще не используется в должной мере. Но чтобы оценить эту силу, может быть, следует начать наш урок словесности с самого начала — с того, как локомобиль пустился вприпрыжку за словом, как слово било щебень, как оно заменило собой сломанное колесо и довезло бревна до лесопилки, только слегка дымясь, как оно вязало носки, сидя у калитки, и т. д. и т. д., потому что, когда все остальное поднимает руки кверху, на помощь приходит слово.
ПРО НЕВЕЖЕСТВО
Некоторые считают, что человек идет вслед за своим невежеством, другие утверждают прямо противоположное — что невежество идет вслед за человеком или даже рядом с ним: человек шагает, и невежество его шагает рядом, человек чихнет, и невежество его начинает чихать, он сядет за стол, и оно тут как тут, он заговорит, и оно тут же начинает говорить вместе с ним, и не исключено даже, что оно может человека переговорить. Знакомый из провинции рассказывал мне, что невежество зашло у них однажды в одно государственное учреждение, уселось за письменный стол и никто не мог его оттуда выдворить. Если я не ошибаюсь, этот случай даже расследовала целая комиссия, но невежество было абсолютно невозмутимо и ни за что не желало покидать учреждение.
Разумеется, появление невежества в провинциальном учреждении не имеет ни малейшего отношения к жизни столицы. Столичная жизнь весьма чувствительна к подобного рода явлениям, хотя невежество можно встретить и в столице — в трамвае, на улице или, скажем, в частном доме. Я лично видел, как человек едет в пролетке, а рядом сидит невежество и тоже едет в пролетке. И в «фольксвагене» я наблюдал такую же картину, а когда была мода на велосипеды — и на велосипеде. В эпоху плащей «болонья» и транзисторов невежество горделиво шло рядом с человеком и так же, как человек, играло на транзисторе и шуршало болоньей.
В минуты откровенности один мой приятель жаловался мне, что он не просто живет со своим невежеством, но вынужден даже и спать с ним. Очень неприятно, говорил он, ложиться и чувствовать, что с тобой под одеялом лежит невежество. Приятель мой шелохнуться не смеет, даже дышать старается как можно тише, а оно тоже лежит — не шелохнется и дышит тихо и ровно — ну прямо божья коровка. Начнет он похрапывать, оно тотчас начинает похрапывать вместе с ним, и он даже сомневался — а вдруг, когда он видит сон, оно смотрит его тоже?
И все-таки, если невежество целиком умещается в кровати, это еще полбеды. Вот я видел одного человека, сам от горшка два вершка, а невежество его — с колокольню ростом. Идет он под руку со своей колокольней, всю улицу загородил и даже ухом не ведет. Да разве станет человек с таким огромным невежеством ухом вести! Он на тебя наступит и дальше пойдет и даже тебя не заметит! Приходилось мне видеть и потное невежество, и кислое невежество, попадается невежество улыбающееся, попадается толстое. Я знал одного человека, так у него невежество было толстое-толстое, ну точно сена стог. Я много раз спрашивал его, как это он живет с таким невежеством, и он всегда отвечал: «Да как! Как иголка в стоге сена!»
Можно согласиться с тем, что человек идет вслед за своим невежеством или что, наоборот, невежество идет вслед за человеком, — это не так уж существенно. А что важно, так это следить за тем, чтобы невежество было не больше тебя самого. Я замечал, что есть на свете такие счастливчики, у которых невежество совсем махонькое, и они могут его запрятать, куда хотят. Я, к примеру, видел человека, у которого невежество было с клопа, не больше. Сидит оно у него вот здесь, на лацкане, и он так и разгуливает с этим клопом, и в трамвае ездит, и ест, и спит, а также разговаривает. Он говорит, а невежество сидит у него на лацкане, как клоп. Сидит оно у него на лацкане, как клоп, а он себе говорит и руками размахивает, говорит и размахивает, говорит и размахивает!
ДО НЕБА И ОБРАТНО{108}
Да, большое было волнение. У черказской паровой мельницы толпился народ, и не только помольщики — все село. Ракета стояла торчком. Духовой оркестр гремел в свои медные трубы, а около ракеты расхаживал в ноговицах из козлиной шкуры Гоца Герасков и бросал прощальные взгляды на народ, на простиравшуюся за селом равнину и на Петушиный холм — там он каждую зиму рубил в дубняке дрова.
Сейчас там громоздились сугробы.
Гоца Герасков вспоминал, как много лет назад единственной машиной в селе был австрийский триер, потом кооперации стоило немалых усилий купить веялку, а теперь вот кооператоры построили космодром, и каждое село посылает в небо свои ракеты.
От прошлого у Гоцы остались только ноговицы, выдубленные в одной гмитровской кожевенной мастерской. Гмитровчане эти были отличными мастерами, и если бы в те давние времена делали ракеты, наверняка гмитровчане дубили бы ноговицы и для ракет.
Вот о чем думал Гоца Герасков, прохаживаясь возле ракеты, а оркестр гремел на всю округу, и народ, толпившийся поблизости, подымал такой шум, что барабанные перепонки чуть не лопались. Произносились, само собой, и речи, но Гоца не любил речей, ибо был человеком действия. Он осмотрел еще раз свои ноговицы и забрался в ракету.
Несмотря на стартовый грохот, сельские музыканты не оставили своих труб, и это произвело на Гоцу чрезвычайно сильное впечатление, растрогало его до глубины души. Однако долго думать об этом ему было некогда, потому что заснеженная Земля быстро удалялась, и он даже начал замечать ее вращательное движение с запада на восток. Ему и раньше приходилось слышать, что Земля вертится, а сейчас, когда он глядел на нее с высоты, вращение ее не вызывало у него уже никаких сомнений.
Небо становилось все ближе. Увеличившаяся Луна подставляла нашему черказцу спину, и он стал выбирать место для посадки, хотя ни людей, ни домов нигде не было видно. Так или иначе, он наконец высмотрел удобное место и сел. Удар был такой слабый, что он почти его не почувствовал. Высунув голову наружу, он с удивлением увидел, что ракета подняла огромную тучу пыли. Чихая, Гоца Герасков стал прохаживаться по Луне, но кроме пыли там ничего не было.
От пыли его ноговицы порыжели точно лисы.
«Не дай бог, — думал черказец, шагая по какому-то пригорку, вздымая пыль и чихая, — коли построишь здесь дом и жена решит повесить белье сушиться! И разговору об этом быть не может, это совершенно исключено! На этой Луне даже и белья не просушишь!»
Ох, и начихался же он!
Почихав еще и так и не увидев ничего, кроме пыли, Гоца Герасков залез в ракету и полетел обратно на Землю. Земля, повиснув в пространстве, продолжала вращаться с запада на восток; она вся была белая, только посередке проходила черная полоса, и черказец подумал что это, верно, Африка.
Приближаясь к Земле, он рассмотрел прежде всего трубу черказской паровой мельницы и распряженную скотину. Волы жевали кукурузные листья, но, увидев ракету, перестали жевать, а из здания мельницы выскочили помольщики и бегом кинулись к селу. Гоца Герасков кружил над окрестностями и искал место для приземления. По всем дорогам кучками двигался народ, приготовившийся встречать знатного земляка. Впереди шагал славный духовой оркестр славного села Калиманица (у них музыканты играли всегда по нотам, а не на слух, как черказские музыканты); шел народ и из других славных сел: Верхней Каменной Риксы, Верхней Луки и Верениц, и у них впереди тоже шагали оркестры. Только из Живовцев не было ни одного человека — там сорвался с привязи общинный бык, и все его ловили. В этом селе общинный бык срывается с привязи каждый год.
Увидев холм и дубняк над селом, Гоца Герасков решил, что лучше всего приземлиться в дубняке — там намело большие сугробы, которые очень облегчали ему задачу.
Так он и сделал — приземлился в сугроб. Снег был такой рыхлый, что ракета ушла в него целиком и подняла снежную тучу до небес. Гоца Герасков выбрался из сугроба, отряхнул ноговицы, сел и съехал как на санях по холму прямо в село Черказки. На улицах гремели оркестры, трубы дымили и разносили запах свинины, во дворах алели на снегу большие пятна — там резали поросят. Черные буйволы расхаживали, издавая временами рев, подобный львиному, и дополняли собой гордую картину села Черказки.
— Эй, Гоца, привет! — закричали со всех сторон.
— Ну, как там дела, Гоца? — стали спрашивать со всех сторон.