Камен Калчев – Сатира и юмор: Стихи, рассказы, басни, фельетоны, эпиграммы болгарских писателей (страница 109)
Отоваривается народ, обзаводится имуществом! Веселин, двигай сюда!
Передо мной открылся просвет, и я на миг перевел дух, но тут девочка, которую отец вел за руку, заметила мою клетку.
— Папа, птичка! — закричала девочка. — Птичка! — Вырвалась от отца и бросилась ко мне. — Папочка, смотри, тут птичка!
Отец остановился, остановились волей-неволей и те, кто шел за ним, наткнулись друг на дружку, шум разом усилился, потом мало-помалу затих…
…Девочка стояла передо мной, протягивая руки к клетке.
— Птичка, — пробасил солидный дядя, который держал в руках оплетенные бутыли с вином. — Глянь-ка, птичку несут!
Девочка протягивала руки к клетке.
Остановилась тетка с авоськами, остановилась нарумяненная цыганка в обшарпанном цветастом размахае, остановился парень с рюкзаком на спине.
— Птичка! — произнес водитель, стоявший перед кабиной грузовика. — До чего ж красивая птичка!
Народ все подходил и подходил, раздавались гудки, появился милиционер — что тут происходит, граждане?
— Птичка, товарищ милиционер, поглядите, какая у человека славная птичка!
Милиционер заглянул в клетку.
— Это не щегол, — сказал он. — Скорей на синицу похожа. Для ребятенка купили?
— Для ребятенка, — подтвердил я.
— Мои бы тоже обрадовались, — сказал он. — Хорошо, когда рядом что-нибудь живое.
Потом извинился — мол, мешаете движению. Граждане, дайте человеку пройти!
Я снова двинулся сквозь толпу, застывшую со своими паласами и зеркалами, стенными вешалками и разными свертками.
Девочка с косичками попросила: «Дяденька, можно я ее немножко понесу?» Взяла клетку у меня из рук и, шагая со мной рядом, заговорила с птичкой, птичка крылышки распустила и что-то прочирикала, а люди вокруг стояли двумя шеренгами, словно пропуская какого-нибудь иностранного владетеля, опустили наземь свои коробки и банки, привалились к своей секционной мебели, разом позабыв про спешку, грузовики, трамваи и покупки, — примолкли, притихли…
Птичку несут!
Словно безнадежный стон прозвучало: «Веселин…» — и снова тишина. Девочка шагала впереди меня и разговаривала с птичкой.
В трамвае мне уступили место. Вожатый выглянул из кабины, тяжело поднялся, подошел к нам, губы вытянул, посвистел птичке. «Откуда у вас такая пичуга замечательная?»
С тротуара махала девочка с косичками — до свиданья, птичка!
Когда я выходил из трамвая, одна светлоглазая старушка положила руку на клетку, хотела приласкать птичку, сказала: «До свиданья, милая!»
Я пришел к Кате-маленькой, дома кроме нее никого не было, он прижала руки к груди, ничего не могла сказать, только несколько раз повторила: «Птичка… птичка… птичка…»
И взглянула на меня большущими испуганными глазами.
В университет я пришел с опозданием, в мятом, несвежем костюме. Коллеги взглянули на меня удивленно и слегка укоризненно.
НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ В СОРРЕНТО
В «Институциях» Гая сказано…
Впрочем, поскольку речь сейчас пойдет о береге моря, волнах, звездах и «Верни-и-ись в Сорренто» — песне, которой вторят даже первоклашки, то, может быть, начать следует не с Гая, а еще раньше. Потому что берег, омываемый водами Тирренского моря, служил предметом размышлений и более древних, чем Гай, создателей римского права. Еще Публий Муций Сцевола, отец Квинта Муция Сцеволы, а также консул Альфен Вар, ученик Сервия Сульпиция Руфа, относят берег моря к определенной категории, на которую распространяется вещное право. Как бы то ни было, Гай четко и доказательно вводит в своих «Институциях» понятие «Res omnium communes» — по-нашему говоря, «вещи, находящиеся в общем пользовании всех людей».
И среди этих вещей наряду с проточной водой упоминает берег моря.
«Все вправе пользоваться им, но не присваивать».
— Скузате — извините, синьор, — обращается ко мне человек в белой фуражке. — Пляж принадлежит вилле «Пальма».
Я прохожу дальше.
— Милле скузе — тысяча извинений, синьор, — говорит мне другой человек в белой фуражке. — Этот пляж является собственностью отеля «Континенталь».
(«Континенталь» — отель рангом выше, поэтому и извинения тут приносят изысканней. И в большем количестве — «милле скузе».)
Прохожу дальше.
— Прего ди скузарми — прошу меня извинить, синьор, — говорит мне третий человек, тоже в белой фуражке. — Это пляж пансиона «Ривьера».
(«Ривьера» — заведение, надо думать, ультрароскошное, потому что к извинениям добавляется слово «прошу».)
Что мне остается? Снова прохожу мимо.
А с неба — того синего итальянского неба, что упорно просится на цветную пленку, — низвергается зной. Скалы над Сорренто побелели, оазисы тени под зонтами уличных кафе давно заняты, дамы готовы снять с себя последние остатки шортов и блузок, и без того состоящих, в основном, из воротничка или поясочка.
Мне хочется окунуться.
Окунуться в море, где купались храбрые легионеры, овеянные славой императоры, мудрые философы и блистательные поэты. Море, где сейчас купаются плотные, коренастые немцы, американцы и шведы — из тех, что завтракают в постели, а затем нежатся на частном пляже.
— Прего ди скузарми, синьор…
И так и не окунувшийся синьор — сиречь наша скромная особа — проходит дальше… А внизу, у него под ногами, сверкает море, огражденное высокой стеной берега, крохотными полосками песка и площадками на скалах, превращенными посредством деревянных решеток-лежаков в солярий. С зонтами, буфетами, холодными напитками, причалами для скутеров и водных лыж. С мужчинами и женщинами, чьи тела благодаря всевозможным кремам блестят по-тюленьи. С гамом и визгом… И само собой, песнями.
Если прислушаться к словам всех песен, которые черноволосые неаполитанцы распевают на радость туристам, создается впечатление, что единственное занятие местных жителей — влюбляться без памяти. Что мужчины, женщины, старики и дети — все поголовно «соно инаморато», но впоследствии любовь оказывается несчастной, один удирает за море, а второй остается на берегу. Он стоит среди скал и, заламывая руки, молит не забывать его («Нон ти скордар ди ме» или «Нун ме счета»). Молит убежавшего вернуться («Торна!») или, если тот вернуться не хочет, то хотя бы спеть ему на худой конец («Канта пер ме»). Ибо всем известно, что любовь в Сорренто забыть нельзя и беглец рано или поздно вернется, чтобы вздыхать в объятьях своей любимой. Опять будут благоухать над ними пинии, шуметь листьями пальмы, а у ног их будет шептать «маре белло» — прекрасное море, — имеется в виду то самое море, в котором мне так хочется искупаться. Ужасно жарко, ужасно. Но…
— Милле скузе, синьор…
На сей раз я забрел на совсем уж частный пляж. Аккуратный домик, две липы перед входом. То бишь две пальмы. И недвусмысленное проволочное заграждение, доходящее до воды. Так что вздумай я посетить виллу с моря, мне пришлось бы проплыть через залив и причалить к частной пристани. Будь у меня своя яхта, это выглядело бы довольно шикарно…
Однако в данный момент яхты у меня нет. Неохота возиться. Посему я говорю «Скузате… прего» и опять прохожу мимо.
Здесь только и делаешь, что проходишь и проходишь мимо…
Впрочем, то, что тысячи туристов-иностранцев проходят мимо дорогих и сверхдорогих отелей, пансионов и вилл с частными пляжами, не так уж страшно. Куда страшнее, что итальянцы тоже проходят мимо своих собственных пляжей, собственного побережья, собственного моря… Они могут петь о море, волнах и небе, о ветре, колышущем ветви пиний. Могут петь, дабы сохранилась прославленная неаполитанская атмосфера на этих запроданных иностранцам берегах. Могут сорвать голос, распевая о море, а вот искупаться в этом море они не могут. Не имеют права. Хотя в «Институциях» Гая сформулировано «Res omnium communes».
Сегодня этому Гаю скажут как миленькому: «Милле скузе, синьор», — и выставят вон. Сегодня и почтенному Квинту Муцию Сцеволе и даже его престарелому папаше Публию Муцию Сцеволе скажут: «Прего ди скузарми, синьор, но это частный пляж, относящийся к вилле синьора Эмилио Поццолини, фабриканта пластмасс…»
Синьор Эмилио Поццолини существует в действительности, случай свел нас с ним в Гроссето, причем беседа оказалась весьма поучительной. Мы окончательно убедились в том, как тяжко быть миллионером, и решили поэтому ни за что на свете не становиться миллионерами, даже если нам поднесут эти миллионы на блюдечке. Однако отложим пока рассказ о синьоре Эмилио, покинем рай земной, именуемый Сорренто, и забудем про его обитателей. Вместе с другими изгнанниками из рая помчимся в Неаполь, где в маленьком домике у въезда в кемпинг нас ожидает любезная синьорита. Смуглая, улыбающаяся синьорита, которая словно бы не произносит, а выпевает свое приветствие:
— Бон джорно, синьори, бен венути!
Увы, в сгущающихся сумерках и сумятице машин мы свернули не на то шоссе, не на те улицы. Мы тормозим перед часовым в белой каске и белом поясе, который уведомляет нас о том, что это шоссе ведет на базу НАТО, затем протискиваемся в узкую портовую улицу с развешенным для просушки бельем, а она неожиданно оказывается тупиком. Выезжаем на задний двор какой-то фабрики, и перед нами внезапно возникает… море!
Но какое грустное море…
Черная, жирная вода, на которой покачиваются гнилые доски, пустые пластмассовые бутылки, тряпки, банановая кожура. Жирные пятна, похожие на гигантских спрутов, подрагивают своими щупальцами, тяжелая волна, набежав на ржавый песок, оставляет там игрушечную лошадку и коробку с яркой крышкой, где выведено название торговой фирмы «Упим».