Камен Калчев – Отважный капитан (страница 7)
Хозяин и медведь были неразлучны, как старые добрые друзья. Все делили поровну: и голод, и мучицу, достававшуюся им от бедняков, и собранные в лесах дикие груши. Медведь не сетовал на свою судьбу, хотя порой его охватывала тоска по вольной жизни. В такие моменты он оборачивался к старику с хищным ревом, дергал цепь и глядел на горные долины и пещеры, откуда его привели еще совсем маленьким и глупым медвежонком. Тогда дедушка Станчо, подняв перед ним дубину, начинал наставлять его:
— Послушай, Рашко, послушай, родной! Что это ты задумал? На кого решил меня оставить? Ну погляди на себя, какой ты чудной — ревешь, как малое дитя… Постыдился бы своих лет!
И Рашко тут же смирялся. Очень умное и сообразительное было животное. Ласковое слово оказывало на него такое же благотворное действие, как бальзам на рану. Если, к примеру, дедушка Станчо говорил ему: «Ну-ка, Рашко, покажи, как молодуха стыдится своего свекра», Рашко поднимался на задние лапы, передние подносил к морде и стыдливо кланялся. Если же дедушка Станчо говорил: «А теперь, Рашко, покажи, как сваляется пьяный в дым Цоню», Рашко тут же валился на дорогу и с ревом переворачивался с боку на бок, унося на своей бурой шкуре пуды пыли.
Многое умел делать Рашко: и плясал, и руку целовал в знак благодарности, и носил в передних лапах кринку, в которую крестьяне сыпали муку, сушеные сливы, орехи — кто что мог.
С ранней весны до поздней осени дедушка Станчо и Рашко обходили окрестности Котела, пели, плясали, кланялись, зарабатывая себе на пропитание.
В этом году старик с медведем изрядно наголодались, дожидаясь, пока закукует кукушка. Не случайно теперь, когда они спускались по тропинке в низину, все их разговоры сводились к тому, как они сегодня всласть поедят.
— Послушай, Рашко, послушай, родной, что я тебе скажу: всякие там баницы и жареные голуби, яичница со сметаной да баклава с толчеными орехами — все это не для нашего брюха; все это достается господам да их женам. Что и говорить, от варенной в рассоле курочки или подрумяненной индейки с капустой я бы не стал отказываться! Да и от козьей пастермы, и от солонинки, и от запеченного окорока… Э-эх, что ты понимаешь, мой мальчик! Увидел бы ты эту благодать — у тебя бы сразу слюнки потекли. Разве нет?
Медведь только посапывал позади старика. А старик до того размечтался, будто перед ними и в самом деле стол ломился от вкусных благоухающих яств.
— Ничего-то ты, Рашко, не знаешь! Вот мне доводилось быть в самом Стамбуле! Сено косил султану на его лугах. И белый хлеб пек — такие караваи вынимал из печи, что пар от них поднимался, как в поле туман. А до чего запах приятный! До сих пор эти караваи мне снятся. Эх, Рашко, что ты понимаешь, лентяй!
Сказав это, старик вдруг остановился, поглядел по сторонам, радостно улыбнулся и закричал:
— О, щавель уже появился! Ну, теперь не пропадем!..
И тотчас, привязав к орешнику медведя, пролез сквозь кустарник, вскарабкался, словно мальчишка, на крутой склон, прогреваемый солнцем, и принялся щипать и есть молодой щавель.
Медведь стоял смирно и глядел на сгорбившегося над травой тощего старика с явным недоумением.
Кое-как утолив голод, дедушка Станчо наполнил щавелем свою торбу и вернулся к медведю.
Рашко понюхал торбу.
Дедушка Станчо достал из нее несколько стебельков и протянул их изголодавшемуся зверю:
— Съешь, родненький, съешь!
Рашко слизал языком листик, но, поняв, что его обманули, тотчас же выплюнул его.
— Что, кислый? Не нравится, значит? — смеялся над ним старик.
Медведь зарычал и сердито дохнул на него.
— Эх, я знаю, тебе больше по вкусу ягненок! Только где его взять? — со вздохом сказал старик и, отвязав медведя и закинув за спину суму, поплелся по тропке дальше.
Терпеливо выслушивая шутки хозяина, медведь, бесшумно ступая, обнюхивал камни и песок под ногами.
— Как доберемся до Котела, я велю твоему дедушке Стойко зарезать теленка. А? Хочешь? Или замешаем тебе мучицы в корыте… А?
Старик, бормоча что-то, спускался все ниже и ниже к речушке, где среди орешника и грабов ютилась старая водяная мельница Стойко Мамареца.
НА СТАРОЙ МЕЛЬНИЦЕ
Дедушка Станчо и медведь подошли к самой речке, остановились и поглядели на противоположный берег. Вода была холодная, да и место оказалось довольно глубоким.
— Купаться еще не время, мой мальчик, — сказал старик, глядя то вверх по реке, то вниз в поисках брода. — У тебя-то шерсть во какая густая, а у меня ее кот наплакал…
Мельница тонула в зелени. Крыша ее едва проглядывала сквозь плакучие ивы. Дедушка Станчо взобрался на холм и крикнул, как делают горцы:
— Э-ге-гей, Стойко-о! Ты здесь, эй?!
Сквозь рокот бурной речки голос старика с трудом достигал противоположного берега. Дедушка Станчо повел медведя вниз по течению.
— Хочешь не хочешь, а придется переходить вброд. Так что будем искать, где помельче, — бормотал старик, волоча за собой усталого зверя.
Не успел дедушка Станчо ступить в воду, как со стороны мельницы послышался голос Стойко:
— Эй, приятель, погоди! Куда тебя несет? Если тебе жизнь надоела, то хоть медведя пощади…
Дедушка Станчо замер на месте и попятился назад.
— Спускайся еще ниже, — посоветовал Стойко. — Там я перебросил бревно, вот вы по нему и перейдете… Только смотрите не бултыхнитесь в воду, а то потом со смеху помрешь, глядя на вас!
Весело насвистывая, дедушка Станчо потащил медведя дальше. Да и как ему было не радоваться и не веселиться — сейчас он обнимет своего старого друга, которого всю зиму не видел! Да какую зиму! Дедушка Станчо едва дотянул до весны: старуха его умерла, кирджалии[23] сожгли его лачугу, дороги завалило снегом, спуститься с гор нечего было и думать — хоть подыхай с голоду. Сейчас совсем другое дело.
Дедушка Станчо с большим трудом переправился с медведем по бревну на другой берег. Стойко встретил их с приветливой улыбкой:
— Ну, милости просим, проходите!
Старики поздоровались и обняли друг друга, у них от радости даже слезы выступили на глазах — дождались и этой весны живы-здоровы.
— Возле жернова хлопочешь? — спросил дедушка Станчо, смахивая слезу.
— Надо починить его к пасхе.
— Что ж, и то дело.
Старики пошли на мельницу. Привязав медведя к дереву возле воды, дедушка Станчо собрал обметки внутри мельницы в деревянную миску и поднес ее изголодавшемуся зверю.
— Поешь, мой родной, подкрепись малость, а то голодный медведь плясать не станет!
Тем временем Стойко развел огонь на мельнице и поставил котелок, чтобы сварить мамалыгу для гостя.
Сидя у очага, старики закурили трубки, и завязалась долгая беседа. Многое случилось за эту зиму, о чем стоило вспомнить. Стойко похвалился тем, что неделю назад дочь его Руса родила ему внука, которого назвали Сыби. Затем он с неменьшей радостью сообщил, что пришла весточка от сына Георгия из Валахии.
— Подался в Грецию биться против турка, а там что бог даст… В капитаны его произвели!
— В капитаны? — От удивления дедушка Станчо вскинул свои косматые брови.
— Военная служба! — продолжал дедушка Стойко. — Кое-кто из ребят Кара Танаса тоже ушел туда. И котленцы там, и жеравенцы, да и еркечские, пожалуй, не отстали…
Дедушка Станчо был крайне изумлен — такое творится на белом свете, а он ничего не знает! Совсем одичал с медведем в этих горах!
— Вроде бы началась заваруха. Посмотрим, как все это обернется, — продолжал Стойко. — В Стамбуле повесили греческого патриарха Григория на воротах патриархии. Три дня и три ночи висел. Не велели снимать: пускай, мол, народ смотрит.
— Неужто правда?
— В заговорщиках состоял…
— Ой-ой-ой!
— Ходят слухи, будто из Анатолии идут сюда банды делибашей, манафов, зейбеков… и режут все живое, что попадет на глаза.
Расстегнув ворот холщовой рубахи, дедушка Станчо, разинув рот, с изумленным видом слушал эти невеселые новости.
— А тут месяц назад к нам в село ворвались два пьяных мерзавца. И теперь ни в одном дворе не осталось ни курицы, ни цыпленка. Весь день они носятся со своими гончими по полям, а вечером людям от них спасения нет. Одного зовут Мустафа-бей, а другого Челеби-бей, будь они прокляты! Скоро нечего будет ни пить, ни есть! Мало того, на девчонок стали посягать и даже на молодух. Третьего дня Цанка Петрова пропала. Разыскивали, звали… Словно сквозь землю провалилась. Думали, гадали, что с нею, бедняжкой, могло случиться? Не иначе, эти негодяи и сгубили.
— Что же они могли с нею сделать?
— Разве я знаю?.. Либо убили, либо продали…
— Уф, пропади они пропадом!
— Раньше, бывало, отдашь на султана сто золотых в год — и вся недолга, А теперь и десятину давай, и овцу заколешь — давай, и трудовая повинность… А потом еще харач[24] плати.
— А конак, нузула, таина, джаала, чубрикпарас… Ой, да разве перечесть все придуманные турками поборы!
Вода в котелке закипела. Дедушка Стойко поднялся, принес миску с кукурузной мукой и начал замешивать мамалыгу. А дедушка Станчо пошел тем временем проведать медведя и, подсыпав ему еще обметок, вернулся обратно.
Старики не могли нарадоваться, что наконец-то они свиделись после столь долгой разлуки. По этому случаю Стойко, сварив мамалыгу и выложив ее в миску, принес плоскую бутылочку ракии, и стали они угощаться.
— На здоровье, Станчо!