Камен Калчев – Отважный капитан (страница 6)

Но тут вскочил на ноги какой-то разгоряченный серб и, подняв бокал, воскликнул:

— Живио брача бугары![21]

В тот же. миг в честь братьев болгар над столами торжественно зазвенели бокалы, полные густого красного вина.

Медленно спускались сумерки. Низенькие деревянные домишки в каком-то волшебном полусне тонули в синеве летней ночи. Скоро уснет весь город, а под дубом «Встречи волонтеров» все еще не смолкли бурные разговоры, сменяющиеся время от времени длинными печальными песнями, которые отдавались в сердце щемящей болью.

Слушая песни и разговоры товарищей, Георгий обычно был задумчив. Иные волонтеры постоянно ругались из-за денег да и из-за наград. Мамарчев ненавидел этих расчетливых, жалких людишек, ушедших из родных мест не для того, чтобы бороться за свободу, а ради денег, ради выгоды. Понятие доблести, чести, по мнению Георгия, было чуждо этим людям, ибо они за хорошую плату готовы были служить хоть самому черту.

Были, однако, и другие волонтеры, которые сгорали от нетерпения скорее идти на турок, сражаться за освобождение угнетенных народов. К таким Георгий питал особое уважение, с ними он делил горе и радость.

В этот вечер снова разговор зашел об освобождении Греции. Каждый из присутствующих проявлял к этому живейший интерес уже потому, что всем им опротивела их неустроенная жизнь, осточертело бесцельно шататься по бухарестским улицам и площадям.

Одни считали, что уже пробил час расплаты; другие сомневались. Но все жаждали услышать какую-либо новость, которая бы вселила в них надежду, чтоб легче было переносить невзгоды их скитальческой жизни.

— Друзья, — доверительно сообщил Георгий своим товарищам, — Греция поднимается! В горах Халкидики и ближе к морю, в старой Греции, бродят целые отряды вооруженных бунтовщиков; как только пробьет урочный час, повстанцы обрушат свой кулак па Оттоманскую империю.

— А ты откуда знаешь? — перебивали его нетерпеливые болгары, придвигаясь к нему поближе, чтобы лучше слышать.

— Мне мой хозяин сказал, здешний помещик. Он с греками на короткой ноге, — продолжал Георгий. — По его словам, румыны хлопочут об оказании помощи тем христианам, что стонут под игом турецкого полумесяца.

Скоро эта весть облетела все столы, и Георгий оказался в центре внимания. И греки, и сербы, и хорваты, и болгары — все до одного обрадовались, как дети. Тишину бухарестской площади то и дело нарушали возгласы: «Живио!», «Ясу!», «Да живее!»

Висевшие на ветвях старого дуба две керосиновые лампы покачивались от дуновения ветра, и причудливые тени возбужденных бунтовщиков трепетали и плясали вокруг, словно призраки сказочных великанов.

— Все на помощь грекам!

— Да здравствует Греция!

— Да здравствует Эллада!

Под конец разгоряченные волонтеры спели старинную греческую песню.

А между тем слухи о бунтах в старой Греции все больше овладевали умами волонтеров.

К 1821 году брожение в Молдове и Валахии усилилось еще больше. Греческий патриот Александр Ипсиланти уже формировал добровольческие полки, которые должны сражаться против турецкой армии.

Мамарчева охватило волнение: зачислят ли его в один из этих полков?

— Освободим Грецию, — говорил он своим землякам, — а тогда и наша очередь. Сербия, можно сказать, уже освобождена. На очереди Греция… А там и болгарам счастье улыбнется.

— Ишь как ты все хорошо рассчитал, Георгий! — возражали ему маловеры. — Только ежели не пособит трактирщик, то, видимо, такого великана, как Турция, нам не одолеть. Сколько раз народ подымался — и восстания и войны, а воз и ныне там!

— Тогда укрывайтесь в тени вашего великана, а мы не намерены сидеть сложа руки! — гневно ответил Георгий. — И без петухов наступит рассвет!

Однажды к Мамарчеву пришли специальные посланцы от Ипсиланти и предложили ему поступить на службу в повстанческое войско. Он тут же согласился. Греки спросили, не последуют ли его примеру и другие болгары. Георгий не сомневался в этом, но, прежде чем дать окончательный ответ, он должен был переговорить со всеми земляками.

Через несколько дней он собрал на окраине Бухареста человек двадцать болгар — все молодцы как на подбор — и спросил у них без обиняков, желают ли они пойти добровольцами в армию Ипсиланти. Парни словно бы только этого и ждали.

— Мы пойдем куда угодно, лишь бы драться с турками! — сказали они. — Кто будет нашим предводителем?

— О предводителе пока речи не было, — ответил Мамарчев. — Сейчас главное — сколотить отряд юнаков, чтоб, увидев его, Ипсиланти сказал: «Спасибо, братья болгары, за то, что вы пришли сражаться за свободу Греции!»

— А кто нам даст оружие?

— Насчет оружия не беспокойтесь. Мы его получим где следует.

— Кое у кого имеется свое.

— У кого есть, приносите.

— А с харчами как?

— Харчи бесплатные, одежда — ваша.

— Что ж, хорошо, коли так! Давай тогда записывай всех подряд.

Многих земляков, которых судьба забросила на чужбину, Мамарчев знал как свои пять пальцев, он не сомневался, что это честные и смелые ребята, однако их готовность сражаться против Турции прямо-таки поразила его. А то ли еще будет, когда он начнет собирать добровольцев для освобождения Болгарии!..

И улыбающийся Мамарчев принялся записывать имена волонтеров: Добри, Иван, Драгия, Колю, Стефан, Милан, Страхил, Момчил… Болгарские имена одно другого лучше! Время от времени макая в чернила гусиное перо, он записывал их, посматривал на выстроившихся перед ним молодых героев и мысленно переносился в Болгарию, в родное село Котел, слышал голос отца, брата… Видел буковые леса, юнаков Кара Танаса с пистолетами за поясом и ружьями-кремневками. Видел поляны, усеянные первоцветом и белыми маргаритками, похожими на серебряные монетки. Видел студеные потоки, которые прыгали по скалам и пенились внизу, в долине. Видел Болгарию такой, какой знал и помнил ее. И на сердце у него становилось легко и радостно, словно он очутился дома, в кругу родных людей.

— Пиши и меня, браток Гёрге! — воскликнул под конец стоявший в сторонке рослый детина, опершись подбородком на отшлифованную дубину; парень, видно, отчаянный.

— А ты откуда взялся? — удивился Мамарчев, увидев его. — Тебя ведь тут не было.

— Разве не видишь — я еще не отдышался.

— Откуда тебя принесло?

— С площади! Откуда же еще?

— Ты из каких мест Болгарии? — уточнил свой вопрос Мамарчев, макая перо в чернила.

— Вот те новость! Ты что, не узнаешь меня? — ухмылялся парень. — Да ведь я внук деда Станчо, медвежатника из Еркечского хутора! Ты и вправду не узнал меня? Я — Станчо. Сколько раз дедушка приводил меня к вам… Помнишь, как медведь плясал, как под нашу музыку хоро отплясывали? Давай записывай скорей! Чего тут рассусоливать! Станчо меня зовут, Станчо Медвежатников.

Мамарчев склонился над бумагой и медленно, четко, красивым почерком вывел имя своего земляка. При виде этого могучего богатыря ему казалось, что перед ним сам Балканский хребет. «Ну и ну, где только могло вырасти такое чудо!» — с усмешкой думал Георгий.

— Ну вот, Станчо, готово. Поздравляю тебя! — произнес наконец Мамарчев, поставив точку. — Тобой список волонтеров кончается.

— Спасибо тебе, браток, — ответил Станчо и отошел в сторону, сотрясая своей дубиной половицы.

Достав личную печать, на которой значилось: «1821 Буюклиу», Мамарчев приложил ее к нижнему краю бумаги. Все формальности были соблюдены.

— Ну вот, ребята, — сказал он, — отныне вы зачислены в армию Ипсиланти. Ежели у кого есть что спросить, спрашивайте, а то потом будет не до этого.

— Да все ясно как божий день! Пойдем бить турка… О чем спрашивать? Сунул в торбу краюху хлеба, копье па плечо — и вся недолга! Выходи, турецкая твоя вера! — заключил Станчо.

Все засмеялись, что вогнало Станчо в краску. Насколько он был высокий и крупный, настолько и стеснительный.

Через несколько дней болгарские добровольцы во главе с Мамарчевым присоединились к армии Ипсиланти. Георгий в черной шапке, с длинной саблей на боку гарцевал на белом коне перед строем волонтеров и радостно улыбался: скоро он снова будет драться с врагом за свободу порабощенных.

ПОСЛЕ ЗИМНЕЙ СПЯЧКИ

В то время, как волонтеры готовились к отправке в Грецию, чтобы сразиться там с турками, леса вокруг села Котел одевались в зеленый наряд. Подснежники давно отцвели и исчезли вместе со снегом. Среди кустарников показались стыдливые фиалки, наполнившие благоуханием весь лес. В ущельях и близ ручейков расцвел лесной василек; склонила головку жилистая чемерица — один из первых провозвестников весны.

Всюду было шумно и весело. В дубравах хлопотали дикие кабаны в поисках желудей и сладких кореньев, а на высокогорные поляны, покрытые чемерицей и папоротником, вышли стада овец, напоминавшие белые облака. По склонам разносился мягкий перезвон медных колокольчиков, на холмах заиграли кавалы[22].

Наступила весна.

В один из таких весенних дней знаменитый еркечский гуслар дедушка Станчо спускался по крутой горной тропинке в село Котел и, улыбаясь, разговаривал со своим медведем. Шел он босиком, с непокрытой головой, в ветхой, пестреющей заплатами сорочке на плечах, но на сердце у него было весело. Следом за стариком неуклюже топал медведь, позвякивая толстой ржавой цепью и фыркая время от времени. Медведь, весь обшарпанный, был такой же худой, как и его хозяин. От одного медвежьего уха осталась только половина, кожа на его лапах стала такой тонкой, что они напоминали стоптанные царвули. Да и неудивительно. Сколько исходил он дорог, сколько приходилось плясать на улицах и площадях под сладкозвучную гуслу дедушки Станчо!