Камал Равикант – Верь. В любовь, прощение и следуй зову своего сердца (страница 8)
Это высказывание заставляет ее рассмеяться. Мне нравится, когда она смеется. Ее глаза моргают, дельфины танцуют и издают мягкий и музыкальный звук, в котором нет никакой фальши.
«Спасибо, – говорит она. – А в чем заключается ваш поиск?»
«Понятия не имею», – говорю я чуть-чуть поспешно.
Она наклоняет голову, наблюдая за мной. Мгновение длится долго. Капли дождя стучат по моей накидке.
«Вы поймете, – она поворачивается к дороге. – Что бы ни случилось, этот опыт не пройдет бесследно. Он должен оставить зарубки. Иначе и быть не может».
Некоторое время мы просто идем, потом видим указатели на Памплону, каждый из которых приближает нас к городу. Городу, где нас ждет кров, тепло, вино и, смею надеяться, испанский аналог куриного супа. Дождь стихает, затем прекращается. Мы снимаем накидки и вешаем их на рюкзаки. Она расстегивает молнию на куртке, встряхивает головой, с ее волос летят капли воды.
«Я хотела бы приехать в следующем году, – говорит она, – если бы не мое сердце».
«А что будет в следующем году?»
«Ну, когда вы пройдете по Камино, это сократит срок вашего пребывания в чистилище вдвое. Но если вы приедете в святой год – это будет в следующем году, – все ваши грехи будут прощены. Это особенное место, и люди приезжают сюда со всего мира».
«Я здесь всего на неделю, сделают ли мне скидку на четверть?»
Она снова смеется своим певучим смехом.
«Возможно, я и вернусь, – говорит она. – Мое сердце будет открыто. Когда вы влюбляетесь, разве это не всегда похоже на первый раз? Возможно, к тому времени я снова буду любить».
Я мог бы провести с этой женщиной весь день и прекрасно себя чувствовать, даже в мокрой одежде и с ноющей поясницей. Я улыбаюсь.
Шоссе петляет среди холмов, затем заходит в небольшой город с переполненными уличными кафе, бетонными офисными зданиями и пробками. Вскоре они уступают место каменному мосту и Памплоне.
Древние стены делают ее похожей на средневековую крепость, хотя в наши дни все, что они защищают, – это, как объясняет нам проходящий паломник, более семисот баров. Это дает городу право быть самостоятельной целью паломничества.
Мы идем по узкой улочке. Автомобили и скутеры лавируют между пешеходами. Мы проходим мимо продуктовых киосков, рынков, ресторанов и магазинов с запотевшими витринами. Запахи доносятся, видоизменяются и смешиваются. Оливки, колбасы, масла и специи.
«Почему на неделю? – спрашивает Розанджела, нарушая молчание. – Вы должны вернуться на свою работу?»
«Нет. Нет никакой особой причины».
«Но Камино – это такое особенное место, – говорит она. – Почему бы вам не дойти до конца?»
«Я как-то не думал об этом с такой точки зрения. Я просто не могу представить, как можно пересечь пешком целую страну. Я не вижу в этом смысла».
Она поджимает губы, вздыхает: «А какой смысл в этой… этой недельной прогулке?»
То, как она это произносит, заставляет меня сжать челюсть.
«Простите, – она нежно касается моей руки. – Я веду себя прямолинейно и…»
«Все в порядке». Долгая пауза. «Это показалось мне отличным предлогом сбежать оттуда, где я был. Мне кажется, я устал плыть по течению».
За затемненной витриной магазина висит свиной окорочок. Он выглядит таким одиноким. Вероятно, скучает по остальным трем ножкам.
«От чего вы бежите?»
Это застает меня врасплох. Я пожимаю плечами.
«От чего?» Ее лицо приблизилось. Капли дождя блестят на ее щеках. «Бегство или поиск – часто это одно и то же».
Мимо проезжают машины, но я их больше не слышу. Я вижу лишь слабый намек на свое отражение в ее карих глазах и говорю первое, что приходит на ум: «От воспоминаний».
Она моргает. На краткий миг мое отражение исчезает. Это возвращает меня из задумчивости.
«Ваше сердце, – тихо говорит она. Понимающий взгляд. –
«Что?»
«
«Хорошее слово, – я смотрю вперед. – Но я говорю не об этом».
«Ну что ж… – она кивает. – Я не удивлюсь, если увижу вас в Сантьяго. Камино становится частью тебя. Да, я это вижу. Это…»
«Я здесь пробыл всего два дня».
«Это неважно. Я вижу».
«Все, что я видел, – это дождь».
Она улыбается, но ничего не отвечает. Мы больше не заговариваем на эту тему.
Большинство коек в приюте уже занято. Поверх матрасов разложены спальные мешки, и все огромное помещение пахнет, как сохнущие носки. Мы находим две соседние пустые койки, ложимся отдохнуть и прислушиваемся к звукам города за окном, к тому, как люди, спотыкаясь, входят и выходят из семисот баров.
В конце концов мне становится скучно, и я отправляюсь исследовать знаменитую площадь Пласа-де-Торос – арену для корриды. За воротами установлена статуя Эрнеста Хемингуэя – писателя, который прославил этот город на весь мир. Он выглядит грустным, вроде того окорока.
«Я знаю, что ты чувствуешь, – я провожу рукой по его каменному плечу. – Двигаться определенно лучше, чем сидеть на месте».
Я вспоминаю ленивый день в Нью-Дели, когда я отдыхал в тетушкином саду, писал в своем дневнике, задаваясь вопросом, как долго еще пробуду здесь, и каково это – наконец вернуться домой. Тихо звякнули браслеты. Я поднял взгляд. Тетя села на траву, подогнула ноги вбок и наклонилась ко мне. Уголки ее глаз были влажными.
«Он… – начала она, а потом заколебалась. – Ты был там… – ее рука коснулась моей. – Он страдал?»
Я выпрямился, и наши глаза встретились. Тонкая жилка на ее шее слегка дрогнула. До сих пор мне удавалось избегать разговоров о моем отце, но теперь меня осенило: он был не только моим отцом. Он был ее братом.
«У тебя красота твоей матери, – тихо сказала она, проводя пальцами по моей щеке, – и глаза твоего отца».
Худое тело на больничной койке, кожа как старые простыни, скелет, опустошенный раком костей, движущиеся глаза. Те же самые глаза, которые в детстве пугали меня своим пьяным гневом. Мне не нужны были его глаза.
«Нет, – сказал я, – с ним все было в порядке, он не сильно страдал».
Она долго и пристально смотрела на меня, и что-то в ее глазах изменилось. В любом случае я никогда не был хорошим лжецом. Ее лицо смягчилось, и она почти улыбнулась.
«Он бы гордился тобой, – она потянулась, взяла меня за руку, ее ладонь сжала мою. – Он очень сильно любил тебя».
Я открыл свой дневник и пролистал страницы. Он был почти полон.
Я слышал барабанный бой своего сердца у себя в ушах. Могла ли она почувствовать это по пульсации вен на моем запястье?
«Ты его ребенок». Я почувствовал, как ее хватка усилилась. «Ты был там? Ты заботился о нем?»
Я пожал плечами, сказал: «Немного» – и ощутил, как чувство вины в моем животе распустилось, словно цветок, и начало гноиться, наполнив меня жгучим жжением. Как я мог объяснить его сестре, что с тех пор, как мои родители развелись, когда мне было двенадцать, я отрезал его от своей жизни до самой его смерти и даже тогда не смог позволить себе сблизиться с ним?
Она вглядывалась в мое лицо, как будто там были ответы. Нарисованные на внутренней стороне моих губ, спрятанные за бровями, завернутые глубоко в складках ушей. Сокровище, которое, если бы она присмотрелась достаточно внимательно, появилось бы само собой. Почему умер ее брат? Насколько сильно он страдал? Почему его единственный ребенок отказывался говорить о нем? «Ты ищешь не в том месте, – подумал я. – Я закрыл крышку сундука со своими воспоминаниями. Здесь ты не найдешь ответов».
Тетя начала говорить, ее голос был низким и звучным, как будто она разговаривала сама с собой, вызывая воспоминания о брате, который умер на чужбине. Она говорила о вещах, которых я никогда не знал: они вдвоем – маленькие дети – купались в ручьях, набухших от муссонных дождей, бегали по манговым рощам, играли в прятки, ветер развевал их темные волосы, слезы смеха, она повязывала ему на запястье разноцветную нить –
По ее словам, он всегда хотел стать певцом. Ему нравился ее домашний манговый чатни – она присылала ему баночки на каждый день рождения. Когда ему было пятнадцать, его школьный друг погиб в автокатастрофе, и в течение нескольких месяцев после этого он ежедневно ходил пешком до дома его родителей – по три мили в каждую сторону – и утешал их.
Тихо, вкрадчиво, словно спохватившись, она упомянула, как он защищал ее, когда отец избивал их. Это потрясло меня. Мой отец, мой дед – все эти поколения людей, которые предшествовали мне, все они совершали одни и те же ошибки. Тетя внимательно наблюдала за мной.
«Он был хорошим человеком, – сказала она. – Глубоко внутри – хорошим человеком».
Я не ответил. Не кивнул головой. Ничего.
У края садовой стены в маленьком пруду среди сухих листьев рос белый лотос. Поднялся ветерок, пруд покрылся рябью, и листья закружились спиралью вокруг цветка. Затем тетя заговорила о вещах, которые я уже знал, некоторые – лучше, чем она: как мой отец уехал из Индии с мечтами о благополучной жизни, скопил достаточно денег, чтобы через два года привезти мою мать. Он руководил компанией по экспорту-импорту, пока бизнес не обанкротился, когда мне было три года. Говорила обо всех тех работах, за которые он брался, а потом не смог выполнять. Она упомянула мою мать – сказала, что понимает, почему мы ушли от моего отца.