Калли Харт – Реванш (страница 31)

— Блин, какого хрена, Моретти?

Я выдыхаю полную грудь дыма и щелчком выбрасываю окурок в окно. Он шипит, когда падает на снег.

— Брось это дерьмо. Уже поздно, и я очень устал. Ты прекрасно знаешь, почему я тебя ударил.

Он хватается за подголовник кресла перед собой, используя его как рычаг, чтобы выпрямиться. Я чертовски доволен собой, когда замечаю темную тень синяка, который уже формируется вдоль его челюсти.

— Если ты все еще злишься из-за Хорхе, то ты просто тупица, — жалуется он, потирая затылок. — Это было ирландское прощание.

Я пристально смотрю на него в зеркало заднего вида.

— Не думаю, что это означает то, что ты думаешь.

— Э-э, неважно. — Он отмахивается от меня одной рукой. — Это было похоже на ирландское прощание. Это же колония для несовершеннолетних. Я не мог позволить тебе уйти раньше меня, избежав жалкого прощания, так что... ну, ты знаешь.

— Значит, ты заплатил кому-то, чтобы он попытался ударить меня ножом. Ты же гребаный психопат.

Зандер ухмыляется как сумасшедший. Сумасшедший с очень больной головой.

— Но ты ведь не скучал по мне, правда? Я просто делал тебе одолжение. Можно мне взять одну из этих сигарет?

— Как насчет того, чтобы пойти нахер?

— Оу, никогда бы не подумал, что ты из тех парней, которые все драматизируют из-за небольшой перепалки между друзьями. Да ладно тебе. Дай одну. — Он протягивает руку, указывая на пачку. Я неохотно вкладываю её ему в руку. Он мрачно посмеивается себе под нос, достает сигарету и закуривает. — Будь реалистом, Моретти. Если бы ты ушел из Денни как мой лучший чертов приятель, что бы ты сделал дальше?

— Я бы навестил тебя…

— Именно. И прости меня за то, что я так говорю, но это на хрен никому не надо. Последнее, что кто-либо хочет сделать после того, как он выберется из такого места, это нанести туда гребаный визит. И если бы мне пришлось смотреть, как ты входишь и выходишь из этого места, расслабленный и свободный, это заставило бы мои последние несколько месяцев чувствоваться в десять гребаных раз дольше.

— Ты же понимаешь, что мог бы просто сказать мне не возвращаться.

Зандер берет с кончика языка кусочек табака, хмуро смотрит на него, прежде чем стряхнуть.

— У каждого из нас есть свой собственный способ делать дела, не так ли? В любом случае, я не понимаю, почему ты так бесишься. Хорхе даже близко к тебе не подошел. Ты положил этот мешок дерьма в лазарет на три недели.

— А если бы кто-нибудь меня сдал? Сказал, что это я сломал ему чертовы ребра? Я бы застрял там, мать твою!

— Ну ладно, ладно. Оглядываясь назад, думаю, что это была глупая идея. Но мои намерения были благими. — Он хватается одной рукой за грудь, драматично сжимая свою кожаную куртку. — Я просто не мог расстаться с тобой как друзья.

Черт возьми!

— Просто вылезай из машины, Хоук.

— А ты не хочешь спросить, какое дело у меня было к Монтгомери?

— Нет.

— А должен. Тебе действительно нужно это знать.

— Последние шесть часов я горбатился из последних сил и слишком устал, чтобы играть с тобой в дурацкие кошки-мышки, ясно? Я зашвырнул твою задницу назад, чтобы ты не подхватил переохлаждение. Но сейчас ты очнулся. Не пора ли тебе тащить свою задницу обратно в Беллингем?

Хоук смеется слишком громко для человека, у которого только что чуть на выпали несколько передних зубов.

— Я не собираюсь возвращаться в Беллингем. Я собираюсь остаться здесь на некоторое время. Слышал, что школьная система здесь, в Роли, чертовски впечатляет.

О нет. О, черт возьми, нет. Я бросаю на него убийственный взгляд через плечо, мышцы на моих плечах напряглись до предела дискомфорта.

— Ни хрена не выйдет, Хоук. Роли совсем не похож на Беллингем. Это очень хороший город. Ты не можешь здесь просто мутить дерьмо и ожидать, что не будет никаких последствий.

Парень, который прикрывал мне спину в Денни, откидывается на спинку сиденья с оскорбленным выражением лица.

— Я? Мутить дерьмо? Чувак. С меня хватит судебной системы штата Вашингтон на всю жизнь. Я на пути исправления. Я планирую закончить школу с блестящими результатами и сделать из себя что-то. Ты не получишь из-за меня никаких неприятностей, слово скаута. А теперь... ты не хочешь меня подвезти? Я умудрился забить себе довольно охренительно милую ночлежку.

Мне кажется, что моя кровь вот-вот закипит.

— Немедленно вылезай из этой гребаной машины, Зандер Хокинс, или, клянусь, я закопаю тебя в эту гребаную землю.

Его дерзкая, дерьмовая ухмылка не сходит с его лица, когда он вылезает из машины. Я все еще вижу его лицо в зеркале заднего вида, когда растворяюсь в ночи, оставляя его одного в темноте.

Глава 15.

Сильвер

— Эй! Ты сказал, что Холлидей работает в «Роквелле». Ты не говорил, что она раздевается!

Наступает утро вторника, и у меня была целая ночь, чтобы обдумать то, что я видела в доме Ричмондов. Раньше, когда я еще была Сиреной и дружила с девочками, мы надевали довольно сомнительные наряды, когда устраивали вечеринки. Я ломала голову, пытаясь придумать какое-нибудь альтернативное объяснение вчерашнему наряду Холлидей.

Может быть, она собиралась тусоваться у своего бывшего или еще где-нибудь. Гай и Холлидей больше не вместе, насколько я понимаю, уже давно, но они все еще очень близки. Гай состоит в команде по плаванию, и в отличие от Леона, который очень серьезно относился к своему месту, отказываясь от алкоголя, как будто это был буквально яд, который забрал бы его жизнь одним маленьким глотком, Гай и его брат-близнец Дэвис отрываются больше, чем любой другой подросток в истории средней школы Роли. Хотя я проверила Instagram, и прошлой ночью не было никаких вечеринок. Если бы была вечеринка, обо этом бы обязательно упомянули в соцсетях, но там ничего не было. Тишина. Что оставляет мне только один логичный ответ: Холлидей вертится вокруг шеста.

Алекс выглядит усталым за рулем Camaro. Под его глазами залегли тени цвета сердитого зимнего утра. Он тяжело вздыхает себе под нос.

— Она заставила меня пообещать, — сухо говорит он.

— Я же твоя девушка. Ты должен мне все рассказать, — возражаю я.

Он действительно выглядит немного раскаивающимся. Но по-прежнему остается верен своему молчанию.

— Мои обещания абсолютно нерушимы. Не просто иногда, и для некоторых людей. Всегда. Единственная причина, по которой я когда-либо могу нарушить обещание, если это может каким-то образом навредить тебе. В противном случае мне не приходится выбирать. Такой я человек. Прости, Dolcezza.

Боже, ненавижу, что он прав. Ненавижу себя за то, что разозлилась на него, что он не сказал мне этого. Мы с Холлидей больше не друзья, и меня совершенно не касается, чем она занимается в свободное время. Тем не менее, это кажется чем-то важный. Мне кажется, что я должна была это знать, потому что Холлидей должна была мне сказать.

А потом понимаю, что у меня тоже есть секреты от него. Мои собственные секреты, черт возьми. Я не рассказала ему ни об одном из полученных сообщений, просто удаляла их так же быстро, как они приходили, и кажется, что вес этой единственной нераскрытой информации душит меня до смерти. Даже думая о сообщениях, чувствую себя неуютно в собственном теле, как будто моя кожа кишит огненными муравьями. Я быстро отбрасываю все мысли о них, бросив их в глубокую, темную, бездонную коробку в своем сознании, где, надеюсь, они не смогут беспокоить меня снова в течение некоторого времени. Однако мои уродливые мысли и воспоминания имеют свойство выползать обратно из моих ментальных тюрем.

Я чувствую жар взгляда Алекса на своем лице, и смотрю на него краем глаза. Боже, я так отвлеклась на эту историю с Холлидей, что даже не поздоровалась с ним. Он одет в редкую белую футболку с логотипом «Dead Kennedys» на груди. Его знакомой кожаной куртки нигде не видно, она заменена на красно-черную фланелевую, рукава закатаны до локтей. Сегодня утром на улице ниже нуля, но Алекс, очевидно, увеличил температуру в Camaro до одиннадцати, прежде чем приехать ко мне; он, кажется, совсем не беспокоится о том, что, вероятно, замерзнет, как только мы доберемся до школы. Вероятно, не так сильно, как Киллиан Дюпри замерз у оврага, но все же.

Я до сих пор еще не разобралась в своих чувствах, узнав, что Киллиан сейчас в больнице, благодаря Алексу. Я не могу решить, нарушил ли он мои правила, но совершенно очевидно, что сам Алекс в это не верит. Он не стал бить Киллиана монтировкой. Даже руку на него не поднял. Хотя поставил его в ситуацию, которая могла стоить ему жизни, но... я нахожу, что не сержусь на него, а даже чувствую некоторое облегчение.

Я не могу оторвать глаз от татуировок на тыльной стороне ладоней Алекса —страшного волка и прекрасной розы. Роза олицетворяет мать Алекса, но я понимаю, что она также олицетворяет его доброту, преданность и честность. Смысл волка очевиден; он никогда не скрывал это от меня. Это знамя силы Алекса, его мужество, решимость и способность побеждать. А также этот свирепый символ олицетворяет его непоколебимую безжалостность.

Когда Алекс сгибает руку, сухожилия на предплечье натягиваются и розы вместе с виноградными лозами, которые ползут вверх по его руке, перемещаются.

— Видишь что-нибудь новенькое? — спрашивает он низким, веселым голосом.

Вот черт! Я пристально и слишком очевидно пялилась на него.