Калли Харт – Безумство (страница 11)
А теперь мне кажется, что он стоит прямо за моей спиной.
Я даже не оборачиваюсь.
Я слышу его — шарканье старых, изношенных подошв по каменному полу. Раздражение, исходящее от него, когда он опускается на скамью позади меня. Я чувствую его запах. Холодный зимний воздух, снег, машинная смазка и ароматизированные сигареты.
— Ты больше, чем я думал. — Он говорит это небрежно, как будто комментирует незнакомцу неожиданно хорошую погоду. — Когда ты была маленьким, ты был совсем тощей крошкой. Гораздо ниже, чем другие дети в школе.
Джакомо — Джек — на мгновение замолкает, как будто у него есть полное право ворваться сюда и разрушить мой покой, и он не собирается терять из-за этого ни минуты сна. Тем временем мои синапсы стреляют так быстро и беспорядочно, что я не могу сформулировать ни одной мысли, кроме: «убей его».
Тишину нарушает постукивание — носок его ботинка стучит по нижней стороне моей скамьи, прямо подо мной.
— Я пришел, потому что... ну, ты знаешь, зачем я пришел. Я пришел сюда из-за Бенни.
Мои первые слова отцу за последние десять лет звучат так:
— Удивлен, что ты вообще помнишь его имя.
Незнакомец позади меня неодобрительно скрепит зубами.
— Ну же, Алекс, это не очень честно. Конечно, я помню его имя. Он был моим сыном.
— Нет.
Где-то снаружи раздается автомобильный гудок.
Десять секунд спустя молодая женщина входит в дверь церкви и опускается на колени перед изображением Христа на кресте в натуральную величину. Она молится, быстро крестится и спешит по проходу к выходу. Звук тяжелой двери, закрывающейся за ней, отдается эхом, как мне кажется, целую вечность.
У Джакомо было достаточно времени, чтобы обдумать свой ответ.
— Прости? Что значит «нет»?
— Ты не был его отцом. Ты был тем парнем... который прожил с нашей матерью пару лет... дважды обрюхатил ее... стоил ей государственного долга маленькой страны в виде потерянных гребаных денег под залог... продал наш телевизор... а потом, бл*дь, исчез с лица планеты. — Я не собираюсь делать перерывы перед каждым выступлением. Я просто не могу нормально говорить. Никогда не думал, что эмоции смогут затмить горе, которое я испытывал последние несколько дней, но я ошибался. Ярость, проносящаяся по моим нервным окончаниям и разжигающая огонь в костях, подобна белой молнии.
Джакомо тихонько смеется.
— Алессандро. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Я не просто встал и исчез. Нет, она заставила меня уйти. Ты был слишком мал, чтобы помнить эти склоки. Визг. Я не был идеален, сынок, но твоя мать была чертовски безумна…
Я плюю на то, что нахожусь в доме Божьем. Я кручусь, разворачиваюсь, бросаюсь на заднюю скамью, практически переваливаюсь через нее. Внезапно в моем левом кулаке оказывается горсть ткани его футболки, а правая рука поднята высоко над головой, готовая вот-вот обрушиться на лицо несчастного ублюдка…
…так похожее на мое собственное.
Он даже не моргает. Даже не реагирует на то, что я схватил его и собираюсь выбить ему передние зубы. Его глаза, темные, как полночь во мраке церкви, пронзают меня насквозь тревожным взглядом, который кажется мне слишком знакомым. На его лице появились морщины, обрамляющие рот, пересекающие лоб и уголки глаз, но волосы по-прежнему черные, как смоль, и ни одного седого волоска не видно. Он выглядит здоровым. Как будто держит себя в форме. Он всегда был тщеславным ублюдком.
— Если ты собираешься ударить меня, то давай, сделай это Алекс. Нам есть о чем поговорить, и я не вижу смысла тратить время на позерство.
— Позерство? — Смех пузырится у меня в горле. Так вот что он думает об этом? Что-то вроде членомерства между гормональным подростком и его трудолюбивым стариком? Он назвал мою мать сумасшедшей, но это у него, бл*дь, крышу сорвало. Я выпрямляюсь и отпускаю его, грубо толкнув.
— Тебе не следовало возвращаться сюда. Ты никому не нужен. Тебе здесь ни хрена не рады.
Я ухожу прежде, чем успеваю сделать какую-нибудь глупость. Я столько раз мечтал об этом моменте, как получу огромное удовольствие, выбивая из него все дерьмо за все, что он сделал с нами, но теперь, когда такая возможность представилась, я вижу, что это плохая идея. Если я позволю себе сегодня в таком состоянии ударить по мешку с дерьмом, то не смогу остановиться. Я убью его на хрен, и что же мне тогда останется? Гнить в тюремной камере всю оставшуюся жизнь, не имея возможности снова держать Сильвер в своих руках? Да, к черту все это. Он нихрена этого не стоит.
Я уже на полпути к выходу из церкви, когда до меня доходит, что он преследует меня.
— Разве ты не хочешь знать, как я узнал, что ты здесь? — спрашивает он.
— Нет.
— Байк у входа. Скаут. Прямо как тот старый Индиан, который был у меня раньше. Первый мотоцикл, на котором я ездил, Алессандро. У кого еще здесь может быть такой байк? И кто будет настолько глуп, чтобы ездить на нем в такую погоду?
— Ты что, думаешь, это какая-то дань уважения? Какой-то знак? — Я захлопываю дверь и выхожу под проливной дождь, который начался, пока я был внутри. — Я почти не помню, чтобы ты был дома. Какого хрена я буду помнить, какой у тебя был байк?
— Ты врешь, малыш. Ты прекрасно все помнишь. — Он хватает меня за плечо, пытаясь развернуть, но я отбрасываю его руку. Искренне удивлен, что он вообще попытался прикоснуться ко мне.
— Не надо, не делай этого. Не называй меня малышом. Сыном. Ни чем из этого.
Он потирает нижнюю губу, широко улыбаясь. Он уже промок с головы до ног, плечи его кожаной куртки потемнели от дождя, футболка спереди прилипла к груди.
— Так как же ты хочешь, чтобы я тебя называл? Чертов остряк?
Ха. Так забавно. Он на самом деле чертовски наслаждается этим. Я бросаюсь вперед, возвышаюсь над ним, на четыре дюйма. Я ещё и больше его. Гораздо, гораздо больше. Ему сорок пять лет, и он уже очень давно не дрался. По крайней мере, не в настоящей драке, с кем-то, кто действительно ненавидит его вонючие кишки. Я мог бы разорвать его на куски, и чертовски близок к тому, чтобы сделать это.
Джакомо качает головой, изображая разочарование. Не могу сказать, чем он разочарован, и мне действительно все равно. Все, что я знаю, это то, что мне нужно убраться подальше от этого куска дерьма, прежде чем я потеряю всякое чувство разума и логики.
— На случай, если ты забыл, сегодня хоронят Бена, — процедил я сквозь зубы. — Там, в Гринвуде. Как насчет того, чтобы сделать мне и ему одолжение и держаться подальше, а? Слишком поздно, старик.
Больше он за мной не идет. Он стоит на церковной стоянке, засунув руки в карманы, его взгляд следит за мной, пока я несусь к своему мотоциклу, надеваю шлем на голову, завожу двигатель и рвусь прочь сквозь дождь.
Только на полпути к кладбищу я осознаю, что на рукаве кожаной куртки моего отца красовалась нашивка «МК Дредноуты».
Глава 6.
Моё беспокойство, боль в сердце и печаль удваиваются, когда я смотрю, как священник начинает службу. Это так неправильно, что я здесь единственный человек. У Бена было много друзей в школе в Беллингеме. Некоторые из их родителей спрашивали разрешения привести своих детей, чтобы попрощаться, но Алекс запретил. Он оправдывался тем, что похороны не место для одиннадцатилетних детей, и был прав, но многие учителя Бена тоже хотели прийти. Он наотрез отказался принимать их в церкви или на кладбище. Мне пришлось бороться изо всех сил, чтобы самой прийти, а теперь... вот. Пустая церковь и угрюмый, лохматый старикан, рассеянно бормочущий над гробом Бена, старающийся изо всех сил... но недостаточно хорошо. Бен заслуживает гораздо большего.
Я не переставала плакать с тех пор, как села и священник начал говорить. Мои глаза словно забиты песком, вот почему я не замечаю человека, который бочком пробирается ко мне на скамье, пока он не оказывается почти на мне. Конечно же, это папа. Он грустно улыбается, садится, обнимает меня за плечи и притягивает к себе.
— Нехорошо было сидеть дома, — шепчет он.
Я так рада его видеть, что готова расплакаться. Но я уже плачу, поэтому сдаюсь и плачу еще сильнее. Сколько раз я говорила ему, чтобы он не приходил? По крайней мере, пять раз сегодня утром и в два раза больше прошлой ночью. Но ведь он мой отец. Он не слушал, потому что это его работа — иногда не слушать. Он знал, что я буду нуждаться в нем, поэтому пришел, хотя я недвусмысленно сказала ему не делать этого.
Служба коротка, и я плыву по ней, не слишком задумываясь теперь, когда рядом со мной папа. Священник в конце говорит о Бене очень красивые вещи, истории, которые я никогда не знала о нем. Как он любил танцевать. Что под своей застенчивой внешностью Бен любил петь и играть на пианино для людей, когда узнавал их немного лучше. Он хорошо разбирался в математике и был лучшим в классе по английскому языку. Он любил писать фантастические истории о пиратах и волшебниках, которые заставляли смеяться любого, кто их читал.
Когда священник объявляет об окончании богослужения, он говорит нам своим тихим, успокаивающим голосом, что гроб Бена будет доставлен прямо на кладбище, где над могилой будет прочитано еще одно короткое библейское чтение. Я слушаю, кивая головой, как безумная марионетка, затаив дыхание, чтобы не разрыдаться в церкви. При слове «могила» я чуть не рухнула на пол у ног священника.