Калли Харт – Безумство (страница 10)
Никто не спрашивает меня, могут ли они что-нибудь сделать для меня.
Никто не дает мне дурацких гребаных советов о том, как ориентироваться в опасной местности горя и потерь, и когда это, бл*дь, пройдет.
Никто не спрашивает, все ли со мной в порядке.
Если я глух к бесконечным вопросам и тошнотворной жалости в их голосах, то мне не нужно сдерживать свой гнев. Мне не нужно заставлять себя проглатывать свои гневные ответы, когда они горят в задней части моего горла, как наполненные кислотой волдыри.
Я так долго общался с людьми, притворяясь, что меня не существует, что теперь они все терзаются сочувствием и чувством вины, изо всех сил стараясь проверить меня, и я не знаю, как справиться с их вниманием. Мне это не нужно. Мне это нихрена не нужно. Мне нужно, чтобы все это исчезло, чтобы никогда, бл*дь, этого не случилось. Мне нужно... Боже, больше всего на свете мне нужна Сильвер.
Укол вины щемит мне грудь. Я должен быть с ней прямо сейчас. Она уже отправилась в квартиру, разыскивая меня, но меня там нет. Если бы я остался, она бы отговорила меня сойти с карниза. Ее прекрасные голубые глаза встретились бы с моими, и я пошел бы с ней, хотя бы для того, чтобы остановить ее страдания во время очередных проклятых похорон. Мне нужно было выбраться оттуда, прежде, чем я увижу ее в траурном платье, и мое собственное чувство долга начнет действовать.
Я не мог, бл*дь, сидеть на скамье перед удручающе пустой Пресвитерианской церковью, тупо уставившись на гроб, зная, что в нем лежит безжизненное, холодное тело Бена. Мне потребовались бы самые последние запасы энергии и то немногое, что осталось от моей воли к жизни, чтобы пройти через такую службу, а мне нужно и то, и другое, чтобы завтра утром не броситься в озеро Кушман.
Как просто было бы позволить чистой ледяной воде затопить меня, наполнить и утащить вниз, в темноту? Кажется, это вполне логичное решение проблемы, с которой я сейчас столкнулся. Мне очень больно. Я страдаю сверх всякой меры, которую испытывал раньше. Если бы я опустился ниже неподвижной зеркальной поверхности озера и позволил терпеливым водам забрать меня, тогда все было бы кончено. Больше никакой боли. Больше никаких страданий.
Только…
Самоубийство никогда не будет для меня вариантом. Нет, пока Сильвер дышит. Я знаю, каково это — быть брошенным, выживать после того, как кто-то, кого ты любишь, пробивает свой билет в путешествие в один конец. Это судьба хуже смерти — существовать в мире, где человек, которого ты любишь, решил, что лучше умереть, чем остаться и любить тебя в ответ. Это не просто. Это никогда не бывает просто. Но именно так это и ощущается, черт возьми.
Мою мать преследовали ее призраки. В последние два-три года перед смертью она не знала ни минуты покоя. Черный пес всегда склонялся над ней, оскалив зубы, не давая подняться ни на секунду. И несмотря на все это, она старалась. Она просыпалась каждое утро и заставляла себя встать с постели, она пыталась. В большинстве случаев ей это не удавалось. Она была очень сердита. Одержима манией. У нее начались галлюцинации, она брыкалась и кричала. Усталость заставила ее сунуть ствол пистолета в рот, а отчаяние заставило нажать на курок. Мне потребовалось много времени, чтобы понять: то, что она сделала в тот день, вовсе не означает, что она недостаточно любит меня. Просто боль и бесконечная, бездонная агония от того, что она жива, были слишком велики, чтобы она смогла преодолеть их.
Если я наложу на себя руки, то в конце концов Сильвер придет к такому же выводу. А до этого она будет испытывать ту же самую ослепительную боль, что и я, когда был шестилетним мальчиком, и я никогда не смог бы так с ней поступить. По иронии судьбы, я скорее умру, чем доведу ее до такого состояния.
Струйка благовоний попадает мне в нос, возвращая меня в себя — я так долго отсутствовал, что испытываю шок, когда вырываюсь из своих мечтаний и понимаю, что каким-то образом нашел дорогу через Роли или, в данном случае, к церкви Святой Троицы. Католическая церковь, потому что моя мать была католичкой. Именно так мы с Беном и выросли. Бен должен был быть доставлен сюда на похороны, но я плохо соображал, когда в похоронном бюро мне сообщили, что в завещании Джеки говорится, что все службы должны проводиться в соответствии с ее Пресвитерианской верой. Мне следовало бы потребовать, чтобы все было иначе. Джеки вообще не имела права включать Бена в свое завещание, но я уже сделал все возможное, чтобы Бен был похоронен здесь, а не в Беллингеме.
Святая Троица пропитана той же богатой, бархатной возвышенностью, которую разделяют все католические церкви. Смиренное благоговение, которое на мгновение успокоило пустоту в моей груди. Люди постоянно путают целительную атмосферу внутри подобных зданий с присутствием Бога. Это внушает благоговейный трепет — чувствовать, как душа исцеляется, просто войдя в определенное здание и посидев некоторое время в тишине. Но в этом-то все и дело. Безумие захватывает жизни людей на каждом гребаном повороте. Дети; счета; работа; финансовый стресс; ожидания и надежды других людей. Куда бы они ни повернулись, везде столько шума, болтовни и гребаного безумия, что в первый же момент, когда они садятся в безмолвной темноте и дышат, они обязательно почувствуют, что общаются с возвышенным.
В конце концов, именно поэтому я и приехал сюда. Потому что это хорошее место для размышлений.
Эти слова не приветствуются. Я не искал их, но они все равно всплывают на поверхность моей памяти, вытесняя все остальные мысли. Я помню шепот ее голоса, ловящего согласные и гласные, создающего мелодию из молитвы каждый ноябрьский день Всех Душ. Я знал, что до Дня Благодарения осталось всего несколько недель, когда мама украшала нашу квартиру хризантемами, ставила на стол три дополнительных места и готовила еду для людей, которых я никогда раньше не видела. Да и я тоже, поскольку все они были мертвы. К тому времени, когда я родился, моих бабушки и дедушки уже давно не было. Как и моего дяди, ее сводного брата, который умудрился упасть с балкона третьего этажа гостиничного номера в Риме, когда был пьян и приземлился на голову.
Мама готовила все итальянские рецепты, какие помнила с детства, а потом заворачивала меня в самую толстую зимнюю куртку, и мы стучались в двери соседей, предлагая им Дольчи деи Морти—сладости мертвых. Она говорила мне, что маленькие белые бисквиты должны были подсластить горечь смерти, и что в Италии дети стучаться в двери ради них вместе с другими конфетами и угощениями в обмен на молитву за умерших.
День Всех Душ уже давно позади, но голос моей матери все равно повторяет ее молитвы.
Дверь в церковь стонет, и порыв холодного воздуха заставляет мои руки покрыться мурашками. Кто-то только что вошел. Часть меня раздражена тем, что тишина будет нарушена чьим-то присутствием. С другой стороны, я рад, что больше не один. Еще одна секунда одиночества и я мог бы никогда больше не всплыть на поверхность…
— Так и думал, что найду тебя здесь. — За моей спиной раздается грубый голос. Это уж точно не голос священника. Слишком уж он пропитан виски. Волосы у меня на затылке встают дыбом, ко мне возвращается настороженность, которая исчезла с тех пор, как я открыл эту дурацкую чертову дверь для Мэйв.
На секунду мне кажется, что это Зандер, приехал тащить меня на похороны в Гринвуд, но потом...
— Я слышал, что ты живешь здесь, в Роли. Наверное, я действительно в это не верил. До этого момента.
Быть ударенным электрошокером — это уникальный опыт. Это трудно описать. Ваше тело замирает, крича от боли, челюсти сжаты, руки сжаты, задница сжата, да бл*дь, все сжато, и разум кричит: «Двигайся! Избавься. От. Боли» Вы застыли на месте, легкие сжались, и все, что можете сделать, это лежать и принимать это. Я никогда не чувствовал ничего подобного раньше. До этого момента, прямо сейчас.
Если лучшие воспоминания моего детства связаны с моей матерью, то худшие, без тени сомнения, связаны с моим отцом. Даже когда она впадала в безумие и истерику, выкрикивая дикие, нелепые угрозы, он был еще хуже... потому что был безразличен, а потом, черт возьми, просто исчез. На протяжении многих лет я старался стереть его из моей головы, но Джакомо Моретти всегда был парадоксально несмываемым.