Калли Харт – Акт бунта (страница 25)

— Хрень собачья. — Он падает в кресло у окна, не потрудившись сначала смахнуть с него кучу одежды. — Ты как кошачья мята для каждой девушки в радиусе восьмидесяти километров.

Я зеваю, рискуя слегка потянуться.

— Не-а. Я обращаюсь с ними как с мусором.

— Поэтому ты им и нравишься. Я знаю, по крайней мере, одну девушку, которая с радостью продала бы свою душу за ночь с тобой. Подожди… — Рэн прищуривает глаза. — Разве ты уже не трахнул Прес? На последней вечеринке. До того как…

До того как наш психованный учитель английского попытался убить нас всех? До того как Рэн и Дэш официально приковали себя к своим подружкам? Ах, старые добрые времена. Это еще раз показывает, сколько времени Рэн проводит с Элоди, если он называет Пресли «Прес», а не полным, неприятно длинным титулом.

И сюрприз, сюрприз. Вот и снова появляется эта рыжеволосая. От нее невозможно избавиться. Почему вселенная так решительно настроена на то, чтобы при каждой возможности вспоминать Пресли Марию Уиттон-Чейз? Разве мне уже не хватило ее на всю жизнь? Я, блядь, думаю, что да.

«Бог? Всемогущее, всевидящее вселенское существо? Тот, кто, блядь, может услышать. Больше никаких рыжих суицидниц, пожалуйста. Спасибо».

Но… подожди, блядь, секунду. Что, черт возьми, Рэн только что сказал?

— Я не прикасался к той девушке на вечеринке.

Смех моего друга язвителен.

— Ты точно, блядь, это сделал. Я видел, как ты прижимался к ней. Ты вжимал ее в дерево, голый, как в тот день, когда родился.

Я сажусь прямо… А-а-а, а-а-а, а-а-а, Блядь, блядь, блядь, это больно.

— Я этого не делал!

— Чувак. Я знаю, как выглядит твоя голая задница, и она практически светилась в лунном свете. Если ты не трахнул ее, значит, был чертовски близок к этому.

Я стону, падая обратно на матрас. Какого хрена? Теперь, когда он упомянул об этом, я действительно вспоминаю, как очень агрессивно целовался с кем-то на вечеринке. У меня есть смутное воспоминание о сиськах. Классных, блядь, сиськах, кстати. Однако понятия не имел, что они принадлежали Чейз. Я, блядь, соскреб девчонку с тротуара меньше недели назад. Делал ей искусственное дыхание. У меня был длинный, очень раздражающий разговор с ней в больнице, прямо перед тем, как поцеловал ее. И теперь понятия не имею, сунул ли я в нее свой член до того, как все это произошло? И почему она ничего не сказала об этом?

— В любом случае. — Ухмылка Рэна не выглядела бы неуместно на лице Чеширского кота. — Пресли без ума от тебя. Элоди рассказала мне. Кэрри подтвердила это. Итак, вот так. Пресли…

— Мария Уиттон-Чейз, — ворчу я.

Он пренебрежительно взмахивает рукой.

— …будет оплакивать тебя, если ты умрешь. Так что есть, по крайней мере, одна девушка, которой было бы не все равно. Так. Ты?

— Что?

— Умираешь?

— Нет, я, блядь, не умираю. Мередит. Мередит умирает. У нее рак. Я пожертвовал ей свой костный мозг против ее желания.

Рэн замолкает.

Отлично. Как раз то, чего я не хотел: чертовски неловкий момент с другом, который не знает, что сказать о моей больной матери. Рэн не выглядит очень неловким, когда я бросаю быстрый взгляд в его сторону. Он выглядит… задумчивым.

— Значит, она может и не умереть?

— Можем мы на самом деле просто?.. — Я сбежал из больницы и вернулся домой, чтобы жизнь могла вернуться в нормальное русло, и, видя это задумчивое, мрачное выражение на лице Рэна, я чувствую себя чертовски странно. — Если ты не собираешься выбивать из меня дерьмо за ложь о съемках, тогда, может быть, ты мог бы передать мне контроллер Xbox и оставить меня в покое. Спасибо.

Рэн колеблется. Он смотрит на свои ноги, нахмурив брови, размышляя, но затем бросает контроллер на кровать. Прежде чем закрыть за собой дверь спальни, говорит:

— Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо?

Рычание нарастает в глубине моего горла. Рэн всегда был таким чертовски твердым. Его полное отсутствие сочувствия было одной из вещей, которые мне больше всего нравились в нем. Однако с тех пор, как тот связался с Элоди, в нем что-то изменилось. Теперь ему не все равно. Заботится слишком сильно.

Рэн не должен заботиться обо мне.

Я вполне способен сам о себе позаботиться.

ГЛАВА 16

ТРИ ДНЯ СПУСТЯ

«Зачем ты это делаешь? Какое это вообще имеет значение? Никто не знает. И никогда не узнает. А даже если бы узнали… то не смогли бы это доказать…»

— Жаль, что Джоне пришлось вернуться домой. Хотя я рад, что тот ни о чем из этого не знает. Он очень заботливый и отменил бы свой рейс, чтобы остаться на неопределенный срок, а я не мог так поступить с парнем. Нет смысла портить его лето из-за всего этого.

Папа хватает мою сумку из багажника машины и направляется по дорожке к дому. Он ждет у входной двери, чтобы убедиться, что я следую за ним (видимо, он втайне думает, что я убегу, как только он выпустит меня из поля зрения), и только когда я подхожу к нему сзади, папа открывает входную дверь и впускает меня внутрь.

Повсюду все еще стоят коробки. Он вообще не распаковывал вещи с тех пор, как я оказалась в больнице. После того первого катастрофического визита папа возвращался и навещал меня каждый день, но был намного спокойнее. Гораздо более уравновешенным. Что бы доктор Рейн ни сказала ему в своем кабинете, это, должно быть, задело его за живое, потому что папа пытался. Я видела, как сильно он старался, и это только усугубляло чувство вины.

Этого не должно было случиться.

Ничего из этого не должно было случиться.

— Я сделаю пару звонков позже. — Папа кладет ключи в тарелку на стойке для почты, медленно поворачивается в коридоре, как будто собирается что-то сделать, но не может вспомнить, что именно. — Я поговорю с директором Харкорт и попрошу кого-нибудь собрать вещи из твоей спальни. Я могу либо подъехать туда сегодня вечером, чтобы забрать все, либо мы можем сделать это завтра утром по дороге в ресторан…

Я обхватываю себя руками и, прищурившись, смотрю на него.

— О чем ты говоришь?

Раздражение окрашивает его голос.

— Я же говорил тебе, Пресли. Я не выпущу тебя из виду. Отныне ты будешь жить здесь. Я буду отвозить тебя в школу, и…

— ПАПА!

— Не подлежит обсуждению, Пресли! Я не могу смириться с мыслью о том, что ты там, в той школе, творишь с собой бог знает что, потому что тебе нужна помощь, а меня нет рядом, чтобы оказать ее.

Холодный жесткий страх скребет когтями по моему позвоночнику. Я не могу оставаться здесь, в этом доме. Не могу. Не после…

— Нет смысла обсуждать это, Пресса. Это для твоего же блага. Я знаю, это может показаться несправедливым по отношению к тебе прямо сейчас, но это в твоих же интересах…

Я наконец-то обретаю дар речи.

— Быть рядом со своими друзьями! И не чувствовать себя преступником, которого постоянно держат под замком. Ты теперь собираешься установить камеры в моей комнате, чтобы шпионить за мной посреди ночи?

Папа сжимает руки в кулаки. Он выглядит таким изможденным в своем великоватом свитере. Когда я думаю о нем в своей голове, то все еще вижу его с прямой спиной в униформе, гордого и высокого. Я с трудом узнаю этого незнакомца, стоящего в коридоре. Мама украла у него десять килограммов, когда уходила. Думаю, за последнюю неделю я украла у него еще пять.

— Тебе это не понравится, но… Я действительно думал об этом, — говорит он.

— Папа!

— Тем не менее, я выбрал менее навязчивый подход.

— Не могу дождаться, чтобы услышать, что ты считаешь менее навязчивым!

На его челюсти напрягается мускул; он вздыхает, заставляя себя сказать то, что ему нужно сказать дальше, и я уже знаю, что это будет плохо.

— Я снял дверь твоей спальни с петель, — выпаливает он. — Думаю… если ты пойдешь на терапию, и доктор Рейн посчитает, что у тебя все хорошо, ты сможешь получить ее обратно после окончания школы. Может быть. Будем действовать по обстоятельствам.

С тех пор как попала в больницу, меня заживо съедало чувство вины. Мой позор был поистине сокрушительным. Но внезапно я больше не чувствую себя такой виноватой. Я охвачена огненным шаром ярости.

— Ты не можешь этого сделать!

— Уже сделал.

Я задыхаюсь, изо всех сил пытаясь найти что-нибудь, что могло бы разрядить ситуацию и вернуть моего отца на сторону разума, но ничего не получается. Я знаю это. Поэтому вместо этого говорю:

— Неважно. Забирай дверь. Это не имеет значения. Я больше никогда не буду спать в этой комнате. Я собираюсь спать в своей комнате в академии.

— Нет! — Это редкое событие — быть свидетелем того, как Роберта Уиттона провоцируют на гнев. Однако я вижу это сегодня: его щеки почти фиолетовые. — Ты будешь делать то, что тебе говорят, и будешь хорошо себя вести, Прес…

— Если сделаешь это, то в тот момент, когда повернешься спиной, я сяду в самолет в Германию. Ты этого хочешь? Ты прогоняешь меня прочь. Как думаешь, каким будет мое психическое состояние, если будешь держать меня здесь взаперти как заключенную!

— Пресли, будь благоразумна.