Калли Харт – Акт бунта (страница 16)

Ее янтарные глаза полны страха.

Она не говорит — не может — но медленно качает головой.

Нет, пожалуйста, не уходи.

— Все в порядке. Дверь вон там. Я всего на секунду.

Девушка снова качает головой. Это все, на что она способна. Ее пальцы разжимаются, отпуская меня, но я слышу ее мольбу в своей голове так громко, как будто ей удалось произнести эти слова.

Нет, не уходи. Не оставляй меня. Мне страшно.

Раздраженно выдыхая, я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Как, черт возьми, я должен это сделать? Я не должен ее трогать, знаю это, но ее раны, похоже, ограничиваются порезами на внутренней стороне запястий. Не думаю, что у нее внутреннее кровотечение. И я не могу оставить ее здесь, просто не могу. Не тогда, когда она так на меня смотрит.

— Черт возьми, Чейз. Хорошо. Ладно. Будь по-твоему. Просто… не говори, что я тебя не предупреждал. — Девушка легкая, как перышко, когда я подхватываю ее на руки. Безвольная, как тряпичная кукла. Единственная ее часть, в которой есть хоть малейший проблеск жизни — это ее глаза, которые упрямо не отрываются от моего лица. Я спешу к аварийному входу в больницу Сент-Августа, и ее настороженный взгляд обжигает, когда я бегу к двери, осторожно прижимая ее тело к груди. Запах меди, исходящий от нее, настолько невыносим, что это все, что я чувствую. От его запаха у меня сводит живот.

Что я нахожу, когда подхожу к двери? Реми, прислонившегося к столу, уставившегося на свой телефон и постукивающего большими пальцами по экрану.

Я собираюсь убить его, черт возьми.

Автоматические двери не открываются. Он, блядь, запер их.

— РЕМИ! — рычу я так громко, что парень подпрыгивает, роняя свой телефон. На его лице написано раздражение, но оно быстро сменяется паникой, когда он видит девушку в моих руках и кровь, покрывающую буквально все.

— ОТКРОЙ ЭТУ ДВЕРЬ ПРЯМО СЕЙЧАС, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

По ту сторону двери вспыхивает бурная деятельность. Реми включает тревогу. Звучит громкий сигнал тревоги, разносящийся по коридорам. Люди сбегаются. Двери открываются, впуская меня, наконец, и появляется множество врачей и медсестер, которые осматривают Прес. Они забирают ее у меня, и тогда начинаются вопросы.

Что с ней случилось, сынок?

Что она приняла?

Ты был там, когда это случилось?

Ты сделал это с ней?

Она сделала это с собой?

Оцепенев до глубины души, я наблюдаю за разворачивающимся безумием. Появляется каталка, и Пресли кладут на нее. Доктор с густыми дредами, завязанными в узел на затылке, светит ей в глаза.

— Кто-нибудь, позвоните в банк крови. Нам понадобится все, что у них есть, — кричит он через плечо, ни к кому конкретно не обращаясь. Однако женщина-медсестра приходит в себя и со всех ног бросается к ряду лифтов.

Люди носятся вокруг, хватают вещи, кричат о других вещах — журчащий поток информации, перекидывающийся между ними туда-сюда, от которого у меня кружится голова. Среди хаоса доктор с дредами возглавляет атаку, удерживая штурвал каталки, везет Пресли к лифтам, а затем…

…затем…

Внезапно я остаюсь один.

Ладно.

Почти один.

Пит все еще здесь.

Он снимает свою черную бейсболку и чешет висок.

— Говорю тебе. К этому никогда не привыкнешь, — бормочет он.

Я хмурюсь. Почему я ничего… не чувствую? Почему не чувствую… свои руки?

— Кровь? — бормочу я.

Пит поправляет кепку на голове.

— Нет, малыш. Надежда. Каждый раз, когда эти двери закрываются, она оказывается прямо здесь. — Он кладет руку на центр своей груди. — Надежда на то, что у них все получится. Даже когда, вероятно, это не так.

ГЛАВА 9

ПАКС

В среднем человеческое тело вмещает примерно пять и шесть десятых литра крови.

Я знаю это, потому что смотрел вниз, на озеро жизненно важной жидкости, вытекающей из Пресли Марии Уиттон-Чейз, когда делал ей искусственное дыхание. Трудно сказать, сколько осталось на бетоне, но очень много. На моей рубашке и джинсах тоже много. На руках, предплечьях и на моих белых кроссовках. На рассвете приходит уборщик и выливает ведро горячей воды с хлоркой на беспорядок и скребет тротуар жесткой щеткой, пока не оказывается по щиколотку в розовой пене. Требуется еще три ведра обжигающе горячей воды, чтобы смыть улики, и после этого тротуар снова выглядит совершенно нормально. Вот только это не так. Я все еще вижу кровь. Очертания жуткого багрового бассейна прекрасно видны мне, независимо от того, сколько раз я пытаюсь сморгнуть его.

В семь часов знакомый парень выходит из Сент-Августа; Реми видит, что я стою у развалин кирпичной стены, осколки кирпича разбросаны по земле вокруг моих ног, и вздыхает, качая головой, когда подходит. Отхлебывает кофе из чашки навынос. На его челюсти появилась темная тень, любезно предоставленная вашим покорным слугой.

— Ты все еще здесь, — заявляет он.

— Ага.

— Ты весь в крови, — указывает он.

Я смотрю на него с пренебрежением.

— Это игра «Укажи на очевидное» для одного, или кто-нибудь еще может играть?

Реми кривится. Думаю, что это должна быть веселая улыбка, но он просто выглядит обиженным. Я уже видел такое же выражение на стольких лицах раньше. Предупреждение: взаимодействие с Паксом Дэвисом может вызвать внезапные приступы разочарования, раздражения, обиды и гнева. Действуйте на свой страх и риск. Большинство людей предпочитают прервать контакт со мной — идеальный результат, и мой предпочтительный вариант общения с незнакомцами, — но Реми не знает, что для него хорошо. Он щурится на меня одним глазом, указывая на меня, когда сглатывает.

— Знаешь, ты очень похож на нее. На свою мать.

Ох, к черту это.

— Прерву тебя на этом, спасибо.

— Что? Имеешь что-то против того, чтобы тебя сравнивали с членом семьи? — Парень холодно смеется.

— Мередит не член семьи. Она вынашивала меня. На этом все.

Реми склоняет голову набок, внимательно наблюдая за мной.

— Вынашивать ребенка в течение девяти месяцев — это немалый подвиг, чувак. Тебе не кажется, что это само по себе означает, что ты должен…

— Нет, я ей ничего не должен. И просто для справки, она вынашивала меня всего восемь месяцев. Заставила вытащить меня на месяц раньше, потому что я, видишь ли, сдавил ей седалищный нерв. Мои легкие еще даже не были должным образом сформированы. Меня поместили в инкубатор на несколько недель. Итак, продолжай. Продолжай говорить мне, какая она замечательная мать.

Парень пожимает плечами.

— Наверное, это довольно хреново. Хотя, похоже, у тебя все получилось просто отлично.

Я забрызган кровью, на мне больше чернил, чем у обычного заключенного, я брею волосы до корней, и за последние три года не улыбался без изрядной доли злобы. Похоже, «получилось просто отлично» — это субъективный термин для Реми. С другой стороны, он каждый день имеет дело с больными людьми. Все части моего тела функционируют. У меня имеются все конечности. Я могу дышать без посторонней помощи. Когда вы видите, как люди проходят через больницу в буквальном и переносном смысле, человек в моем состоянии считается на пике физической подготовки.

— Если ты пришел сюда, чтобы сказать мне, чтобы я не кричал на нее, можешь забыть об этом. В тот момент, когда часы пробьют час, я направлюсь прямо туда. И тебя здесь не будет, чтобы, блядь, остановить меня.

— Тяжело, когда кто-то, кого ты любишь, так серьезно болен, да?

Я чуть не давлюсь собственным языком.

— Меня не волнует эта женщина.

— Ой ли? Не так много людей, которых я знаю, будут торчать за пределами больницы в течение двенадцати часов, спасать чью-то жизнь, покрываться кровью и не идти домой переодеваться, потому что им все равно.

— Отвали, Реми. — Вытаскиваю пачку сигарет впервые с тех пор, как меня чуть не сбил «Эво». Зажимаю одну сигарету между губами, хмурясь, когда прикуриваю, ожидая, что парень поймет намек и уйдет.

— Полагаю, было бы пустой тратой времени напоминать тебе, что ты отравляешь себя перед зданием, полным больных людей? — говорит он.

Я затягиваюсь сигаретой, наслаждаясь жжением, когда дым проникает в мои легкие.

— Ты прав.

— И ты даже не собираешься спросить о ней?