Калли Харт – Акт бунта (страница 15)
Я доволен тем, что сижу на стене, курю сигарету за сигаретой и планирую все, что скажу, чтобы выпотрошить Мередит. Дела идут очень хорошо — примерно через сорок минут у меня есть список мерзких вещей, которые я хочу сказать своей матери, закрепленный в памяти, — но визг шин, проносящихся по кварталу, разрушает мой мысленный поток.
Это, должно быть, скорая помощь; с пугающей скоростью приближается пронзительный механический визг, и вот она, машина, сворачивает на парковку, направляясь прямо к аварийному входу… и низкой кирпичной стене, на которой я сижу. Это не скорая помощь. Это убитый «Мицубиси Эво». И не похоже, чтобы он собирался тормозить.
Я принципиально против панических прыжков — это как-то недостойно, — но ситуация требует этого, поскольку машина мчится прямо на меня. Я бросаю сигарету и, спотыкаясь о собственные ноги, отскакиваю в сторону.
Водитель «Эво» нажимает на тормоза слишком поздно. Стритрейсер врезается в кирпичную кладку прямо там, где я сидел долю секунды назад, нос капота ужасно сминается, встречая сопротивление. Часть меня плачет, видя, как разрушается такая красивая машина. Остальная часть планирует, как я уничтожу то, что от него осталось, когда бросаюсь к двери со стороны водителя.
Я хватаюсь за дверную ручку и дергаю ее.
— Гребаный мудак!
Дверь не поддается. Стекла сильно затемнены, так что я не могу встретиться взглядом с человеком, который только что чуть не убил меня, черт возьми, но чувствую, как они смотрят на меня по другую сторону стекла. Кем бы они ни были, у них есть несколько гребаных секунд, чтобы…
Задняя дверь со стороны водителя распахивается. Прежде чем я успеваю развернуться и начать кричать в машину, огромная куча тряпья вываливается на землю. Она приземляется у моих ног, преграждая мне путь. Я собираюсь перешагнуть через нее, но дверь снова захлопывается, и «Эво» отъезжает назад, поднимая дым от обожженного асфальта. Он проделывает впечатляющий поворот в три приема, а затем выезжает со стоянки.
— Твою мать… — Стискиваю зубы, ноздри раздуваются, когда накатывает ярость. Когда узнаю, кто это, блядь, был, я, черт возьми, сдеру с них кожу живьем. В Маунтин-Лейкс не может быть так много темно-синих «Эво». Установка наворотов, должно быть, обошлись владельцу в небольшое состояние. Крайне специфические. Держу пари, что есть всего несколько местных кузовных мастерских, которые могли бы выполнить подобную работу на заказ. Я выясню, кто это был, и когда это сделаю…
Влажный кашель прерывает меня на середине мысленной тирады. Я смотрю вниз на свои ноги, и там… О, черт возьми. Вы, блядь, издеваетесь надо мной? Куча тряпья, которая была выброшена из машины — это не тряпье. Грязное одеяло покрывает массу, но ее форму ни с чем не спутаешь — это гребаное тело.
Болезненный стон вырывается из-под грубой ткани, за ним следует жалобный стон, и неприятное предчувствие обвивается вокруг моих внутренностей. На своем веку я повидал немало дерьмовых вещей, но страх, сотрясающий меня сейчас, говорит, что я не хочу видеть то, что скрывается под этим одеялом.
Кто подъезжает к больнице и просто выбрасывает тело на тротуар? В Нью-Гэмпшире. Какого хрена?
Мне нужно подняться по ступенькам к дверям отделения неотложной помощи, нужно привлечь чье-то внимание, но… почти черная лужа крови просачивается из-под одеяла, расползается по бетону, собираясь вокруг подошв моих ботинок.
Блядь.
«Не делай этого».
«Не поднимай это одеяло».
Ах, черт. Когда я прислушивался к голосу предупреждения в своей голове? Опускаюсь на корточки и откидываю одеяло. Даже с гнетущим чувством тревоги, терзающим меня, я не готов к тому, что скрывается за ним.
Девушка.
Девушка, которую я хорошо знаю.
Я вижу ее каждый день в школе. Однако странность ее пребывания здесь заставляет реальность ускользать. В этом нет никакого смысла. Как… как, черт возьми, Пресли Чейз может быть здесь?
Ее кожа бледна — болезненная, пепельная бледность. Глаза широко открыты, стеклянные и расфокусированные, цвета горящего янтаря и расплавленного золота. Ее рыжие волосы спутаны и мокры, перепачканы кровью. Крошечные шорты и тонкая укороченная футболка, которые на ней надеты, именно то, что девушка надела бы в постель. Глубокие раны с неровными краями на обоих ее запястьях выглядят так, будто девушка сделала их, чтобы покончить с собой.
— Что, черт возьми, ты наделала, Чейз?
В ответ с ее окровавленных губ срывается вздох. Звучит как предсмертный хрип, если бы я когда-либо слышал его. Ошеломленный, с лихорадочно работающими мыслями, я становлюсь на колени, ожидая, когда ее грудь снова поднимется, жду, жду, жду, только ее грудная клетка не двигается. Ни на миллиметр.
«Господи Иисусе, Пакс, какого хрена ты делаешь?»
Потрясенный я возвращаюсь к реальности, заставляя себя действовать.
— НА ПОМОЩЬ! — Крик срывается с моих губ. Я поворачиваю девушку так, чтобы та лежала на спине. Она похожа на фарфоровую куклу. Персонаж манги. Кровавая жертва серийного убийцы в фильме ужасов. И такая чертовски мертвая.
Я проверяю ее пульс — его нет — и принимаюсь за работу. Руки сложены, пальцы сцеплены, тыльная сторона моей ладони над ее солнечным сплетением, и начинаю непрямой массаж сердца.
Не останавливаюсь.
— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! — Крик разрывает ночной воздух надвое.
Я не могу оставить ее. Если перестану перекачивать ей кровь, даже на секунду, у нее может быть повреждение мозга, а я не хочу, чтобы это дерьмо было на моей совести. Ни за что, черт возьми.
Кровь покрывает мои руки. Ее так много по всему телу девушки, что мои руки скользят с каждым нажатием.
— РЕМИ, УБЛЮДОК! ПИТ!
Они внутри, а до двери меньше пятнадцати метров. Они слышат меня, но игнорируют и не выходят, чтобы посмотреть, почему, черт возьми, я кричу.
— Черт возьми, Чейз. Не умирай у меня на руках. Мне не нужно, чтобы твои подруги обвиняли меня в этом дерьме.
Говорят, в наши дни массаж сердца важнее искусственного дыхания. Что в крови содержится достаточно кислорода, чтобы его хватило, пока вы выполняете сердечно-легочную реанимацию. Однако я не уверен, что делаю это правильно, поэтому на секунду останавливаюсь. Откидываю голову девушки назад, быстро заглядываю внутрь, чтобы убедиться, что она не проглотила собственный язык, а затем зажимаю ее нос и прижимаюсь губами к ее рту. Два торопливых вдоха. Это все, что я ей даю. Затем возвращаюсь к надавливаниям.
— Ради всего святого, ПОМОГИТЕ! — Я чувствую вкус крови и беспокоюсь, что порвал себе горло, но потом с немалым ужасом понимаю, что кровь на моем языке принадлежит моей однокласснице; ее губы измазаны в багрово-красный цвет.
— Давай. Ну же. Возвращайся обратно. Ты можешь это сделать. Ты справишься, Чейз. Все в порядке. Давай. Ты справишься. — Бессмысленные слова вырываются наружу, ускользая одно за другим. Я должен молиться, но не знаю как. Потому что отказывался обращать внимание все те разы, когда Мередит тащила меня в церковь. Все, что у меня есть — это бессмысленное бормотание ободрения. Не то чтобы это помогало. Прес безжизненна, ее голова раскачивается слева направо, когда я надавливаю на ее ребра.
Ничего.
Никакого ответа вообще.
Что плохо, потому что мне нужно, чтобы эта девушка, черт возьми, жила.
— Давай, черт возьми. Дыши. Дыши прямо сейчас, черт возьми!
Как по команде, веки Пресли трепещут, и к ней возвращается сознание. Она ушла, от нее не осталось и следа в этом кровоточащем, изломанном теле, но сейчас я чувствую, как та возвращается. Это самое странное ощущение. Девушка открывает глаза… и моргает… как раз в тот момент, когда ее ребра хрустят под моими руками. Ее зрачки сужаются до точек. Рот открывается, и Прес издает такой громкий крик, что сотрясаются звезды.
Святой боже, черт возьми.
Я не могу представить себе эту боль. Ужасные раны на ее запястьях достаточно серьезны, но черт возьми. Я только что сломал ей по крайней мере два ребра. Она, должно быть, в агонии.
Сколько раз я видел Прес в академии? Никогда на переднем плане. Всегда чуть в стороне, в полуметре позади своих подруг, всегда краснеющую, всегда заправляющую волосы за уши, всегда смотрящую себе под ноги. У нее красивые веснушки. Она пищит, как мышь, когда я с ней разговариваю. Я знаю все это о ней. Но только сейчас, когда она вся в крови, ее спина выгибается дугой от тротуара, ее глаза широко раскрыты и полны боли, я чувствую, что действительно вижу ее настоящую.
И она чертовски красива.
Искусственное дыхание измотало меня. Это то, что я говорю себе, опускаясь на пятки, подальше от нее, наблюдая, как девушка закатывает глаза, корчась на земле. Дышащая. Живая.
— Все хорошо, — говорю ей. — Подожди здесь. Я позову помощь.
«Блядь, подожди здесь? Куда, черт возьми, она уйдет, придурок?»
Я отскакиваю назад, готовый броситься к двери, но она хватает меня за запястье свое бледной рукой, удерживая с удивительной силой. Это, должно быть, больно, должно быть, на самом деле мучительно, держаться за меня с такой силой, ее запястья ужасно искалечены. Но Пресли крепко держит меня.