Кабир Ким – Окно в Союз (страница 42)

Общежитие УВД оказалось настоящим заповедником электротехнического бардака. Я начал с третьего этажа. Вскрыв первый же распределительный щит, я присвистнул. Это была не проводка, это была бомба замедленного действия, тикающая в такт перепадам напряжения.

М-да. Будем лечить.

И, надо сказать, работы тут было — конь не валялся. Проводка в здании была ровесницей самого здания, то есть из шестидесятых. Алюминиевая, с потрескавшейся изоляцией, скрученная кое-как и замотанная даже не легендарной синей изолентой, а черной, тканевой, которая от времени превратилась в липкую грязную тряпку. Тканевая изолента была сделана из хэбэшки, пропитанной какой-то резиной. Я мог себе представить логику тех, кто использовал ее здесь для изоляции скруток — тканевая при нагреве не плавилась, но это было ее единственное достоинство. Потому что она обугливалась и очень пачкала руки, которые потом немилосердно воняли. Некоторые распределительные коробки были даже затянуты изнутри паутиной, а в главном щитке на первом этаже творился такой хаос, что я диву давался, как они тут все до сих пор не сгорели к чертовой матери. Настоящая пороховая бочка.

Хорошо, что в общежитии не было мышей и тараканов. Очень повезло всем, я считаю.

Первую неделю я просто ходил и составлял план действий, попутно меняя самые опасные участки. Местные обитатели — молодые лейтенанты, суровые старшие лейтенанты, их жены и разнообразные дети — поначалу смотрели на меня с подозрением. Но когда в их комнатах перестали мигать лампочки и выбивать пробки от включенного утюга, отношение стало меняться. Когда они поняли, что новый электрик не пьет запойно, не ворует казенные лампочки и реально чинит то, что не работало годами, лед растаял. Со мной стали здороваться за руку. Кто-то просил починить настольную лампу, кто-то — магнитофон «Весна». Я никому не отказывал. Когда в благодарность предлагали сто грамм — вежливо отказывался. Когда совали рубль — брал.

Жизнь вошла в колею.

— Александрович, глянь, а? — очень младший лейтенант, почти пацан по моим меркам, Серега Гусев, притащил мне кассетный магнитофон «Электроника-302». — Перестал от батареек работать, зараза.

Через полчаса магнитофон заработал, а Серега сунул мне рубль, отказываться от которого я не стал. Слух пошел по общежитию, и мне потащили всё: от детских игрушек на батарейках до магнитофонов. Я разбирался и чинил. Если не хватало каких деталей — давал список хозяину магнитофона или фена, например, и он через несколько дней приносил требуемое. Казалось, советская милиция может достать все, если у нее есть личный интерес. Откуда это все бралось я не знал, да и знать не хотел.

Но это относилось к личным, так сказать, потребностями. А вот для ремонта проводки и замены полуживых выключателей и розеток материалов очень не хватало, пришлось обратиться к завхозу. Список моих требований занял два тетрадных листа, и завхоз сначала рыкнул, что я слишком многого требую. Я пожал плечами, пошел к коменданту и притащил его в цоколь, к вводу в здание. Когда я показал Свиридову оплавленную изоляцию в щитке на четвертом этаже и горячий жучок из трехкопеечной монеты вместо давно отсутствующего автомата, майор побледнел. Сгореть заживо вместе с частью личного состава городской милиции в его планы явно не входило, а как запросто это может случиться, я ему объяснил в красках. И снабжение заработало. Через три дня мне выдали нормальные автоматические выключатели и розетки с подрозетниками — черные, карболитовые, страшненькие на вид, но надежные, как автомат Калашникова.

Руки быстро вспомнили моторику. Зачистка жилы ножом — одно движение, скрутка пассатижами — два, изоляция — три. Работал я методично, этаж за этажом.

Сначала пятый. Там жили семейные. Это отдельная песня. Коридор вечно заставлен колясками, велосипедами и ящиками с картошкой. Проводка здесь страдала больше всего: утюги, электроплитки в комнатах (что категорически запрещено, но кого это волнует?), кипятильники. Алюминиевая «лапша» под штукатуркой от такой нагрузки ожидаемо крошилась. Приходилось перетягивать целые участки, штробить стены, матерясь про себя и стараясь не разбудить чьих-нибудь детей.

Кстати, о детях и их родителях. Местная публика, поначалу косившаяся на меня как на засланного шпиона, быстро сменила гнев на милость. Электрик в общежитии — фигура значимая. От меня зависело, будет ли работать телевизор во время «Семнадцати мгновений весны», и закипит ли чайник утром перед службой.

— Константин Александрович, голубчик! — перехватила меня как-то в коридоре жена старлея со второго этажа, пышная женщина в цветастом халате. — У нас розетка в комнате искрит, страшно подойти. А Валерка мой говорит: «Не лезь, током убьет», а сам на дежурстве сутками.

— Посмотрим, — кивнул я, поправляя сумку с инструментом. — Раз искрит, значит, контакт плохой. Электричество — наука о контактах. Есть контакт — есть свет, нет контакта — нет света, плохой контакт — это пожар.

Зашел, глянул, разобрал, подтянул провисшие провода, зачистил, поставил новую розетку. Заняло десять минут. А благодарности было столько! Намаялась, три розетки в комнате, а одна не работала. Неприятно. Вечером Валерка, такой же крепкий боровичок, как и его жена, занес мне в каптерку вяленого леща. Ведь не поленился же!

— Спасибо, отец, — сказал он, пожимая мне руку своей ручищей. — А то Люська мне всю плешь проела с этой розеткой. Ты заходи, если что. У нас спирт есть. Милицейский! Тьфу! Медицинский!

— На работе ни-ни, — отрезал я привычно. — А за рыбу спасибо! С «Жигулевским» пойдет на выходных.

В один из дней, когда я проверял щиток внешнего освещения козырька, кто-то подошел сзади и негромко кашлянул, привлекая внимание. Я обернулся. В коридоре стоял молодой мужик в майке и трениках с отвисшими коленями. В правой руке он держал утюг. На отлете держал, с какой-то опаской.

— Что с утюгом? — в лоб спросил я.

Лейтенант грустно посмотрел на свой прибор.

— Да вот, включил, искрануло, и привет. Форму гладить надо, завтра смотр, а он сдох. Посмотрите?

— Тащи в каптерку через полчаса, — кивнул я. — Сначала тут разберусь, чтобы этаж не обесточить. Звать-то как?

— Володя. То есть, Владимир. Владимир Скворцов. Оперуполномоченный.

— Константин Александрович. Электрических дел мастер.

Так я и обрастал потихоньку знакомствами. Милиционеры — народ специфический, недоверчивый, профессиональная деформация сказывается. Но они ценят конкретику. Я не задавал лишних вопросов, не лез в душу, просто делал так, чтобы свет горел, а выключатели щелкали. И они меня приняли. В курилке у крыльца я понемногу становился «своим».

В курилке разговоры были простые: про начальство, про показатели, про то, где достать дефицит, про футбол. Я слушал, кивал, иногда вставлял пару слов. Старался не умничать и не спалиться с каким-нибудь словечком из Самары. Моя легенда про потерю памяти работала. «Не помню» — универсальный ответ на любой неудобный вопрос. Откуда такой шрам? Не помню. Где так научился в электрическом деле разбираться? Да вроде на большом заводе раньше работал, руки сами помнят.

В среду, когда я заканчивал возиться с освещением в душевой на первом этаже, ко мне подошел капитан с густыми брежневскими бровями. Фамилия его была Соловьев, работал он вроде бы в ОБХСС.

— Самарский, — прогудел он. — Слышал, ты чайники электрические воскрешаешь?

— Бывает, — отозвался я, не слезая со стремянки. — Можем, практикуем. Смотря какой диагноз. Если ТЭН сгорел — медицина бессильна, запчастей нет. Ну разве что достанете где-нибудь, тогда и его поменяю. А если контакты или термореле — можно поглядеть.

— Глянь, будь другом. Жене он нравится, польский, красивый, зараза, а греть перестал. Обидно!

— Заносите вечером, товарищ капитан. Вскрытие покажет.

— Добро. Слушай, а ты правда ничего не помнишь? Ну, кто ты, откуда?

Я замер на секунду, потом аккуратно затянул винт на клемме патрона.

— Как отрезало, товарищ капитан. Помню, как фазу искать, помню закон Ома. А как звали первую любовь или где школу заканчивал — черный экран. Врачи говорят, может, вернется, а может, и нет.

— Удобная позиция. Чистый лист. Можно жизнь заново начать. Многие бы дорого дали за такую возможность, Самарский. Не профукай.

Он ушел, оставив после себя запах табака и странное послевкусие от разговора. Они все меня проверяли. По-своему, ненавязчиво, но постоянно.

Комендант почти каждый день подходил ко мне, здоровался и молча смотрел, как я работаю. Пару раз попросил объяснить, что и зачем я делаю. Я объяснил, показал, дал потрогать еще теплые контакты, и он проникся. Он был из тех мужиков, что уважают дело, сделанное на совесть.

— Ты это, Константин, как, не вспомнил чего? — спросил он как-то в курилке, выпуская клуб дыма.

— Пробовал, Петр Семенович. Пусто. Как будто стерли все. Только руки работу помнят, — я кивнул на пробник, торчащий из нагрудного кармана спецовки. — Вспоминаю, вроде, что был женат, да лет десять как разошлись мы. Да как понять, было ли это, чему верить? Вдруг, и не было — а в кино видел или в книжке читал?

Майор сочувственно кивнул и больше не лез с расспросами. Он вообще был мужик с пониманием, хоть и суров до невозможности. В курилке о нем говорили вполголоса и с уважением.