К.Ф. О'Берон – Истории приграничья (страница 55)
— Не хули господина нашего, Ильэлла, неверием! — обернулся Каркси к говорившему — одному из трёх братьев.
— Ильэлл — ваш бог, солдатский! — выкрикнула жена Савера, сына Ртища. — Об нас он и не помыслит!
— Тогда другим богам молитеся! — отрезал десятник. Видя, что страх за свои жизни пересиливает его доводы, решил припугнуть селян: — Уясните, баламуты, не бывать жертвованию! Сие злодейство лютое супротив королевского закону! За то казнь присуждена! Паче того — кто оное учинит, не видать покою даже опосля смерти, не воссоединиться с предками на Великой равнине! Навечно яством демонов заделается…
Приобняв женщину с ребёнком за плечи, Каркси увёл её в сторону, оставив остальных раздумывать над его словами.
— Тебя ж Оляткой кличут? — ласково спросил ратник.
Молодуха кивнула; её осунувшееся лицо всё ещё искажала гримаса страха.
— Не боись, я никому не дозволю вас с сынком тронуть, — пообещал ратник. — Вы куда путь держите?
— В Ниворед, — едва слышно ответила женщина. — Тама у дядьки моёго кузня.
Каркси попытался припомнить ниворедского кузнеца. Так и не сумев этого сделать, молвил:
— Непременно доберетеся… А тятя ваш где?
Помешкав, молодуха всё же сказала:
— Сбёг… ищо када на сносях бы… бы… — она скривилась, будто собираясь зарыдать. Но то ли сдержалась, то ли из-за долгой жажды попросту не нашлось слёз.
— Значит, боги его накажут, — спокойно сказал десятник. — А парень вырастет, ратником станет. Нам бы лишь отседа ноги унесть…
Женщина замерла. В её мыслях в который раз всплыл тот сон-не сон, в котором добрый рыжий дедушка сердечно уговаривал: мол, человека жизни лишить — поступок недобрый. Но то ведь ради кровиночки, чтоб чадушко жило да солнышку радовалось. Ради такого всё сделать дозволено…
В дорогу люди поднялись медленно, неохотно. Каркси гадал отчего: совсем моготы лишились или потеряли надежду выбраться из заколдованного места. Ратник и сам ощущал слабость и уныние. На ногах держало одно лишь желание вывести людей, за которых отвечал. Да и самому хотелось домой вернуться.
Как и прежде, десятник шёл впереди медленно тащившейся вереницы переселенцев. Позади, то и дело спотыкаясь, брела Олятка с ребёнком. Когда она начинала отставать, Каркси устраивал привал.
Во время очередной остановки, к нему подсел Ртищ. Выглядел мужичок совсем плохо: взгляд провалившихся глаз потускнел, цвет кожи даже в полумраке смотрелся болезненно — ну чисто череп с бородой и усами. Покряхтывая и покашливая, переселенец некоторое время молчал. Затем заговорил негромким надтреснутым голосом:
— Экая недоля нам выпала, господин Каркси. Мы-то сюды за благом подались. Думали землицу свою пахать, рожь сеять… А оно… эх… А вы годно дело правите… и ведёте, и блюдёте, и в узде нас держите… Вот ентот Яушт — што за дрянь-человек! Чадо от мамки отнять удумал! Все токмо глазьями хлопали — а вы вступилися. Сразу видать — витязь… А Яушт ентот — тьфу, гниль… Я в дороге слыхал, он-де навроде тать беглый. Люди грят, его в разных местах ишшут… В таком разе, мог быть енто… того… его в жертву-то принесть? А чево? Такого-то всё одно петля ждёт. Иль топор палаческий… Этакого бзыря и не жаль вовсе, да, господин Каркси? Я вот об чём…
— Пшёл, — устало бросил десятник.
— Господин Ка…
— Пшёл прочь, сказал, — пограничник пристально посмотрел на мужика. — Мы под дуду демона выплясывать не станем. И установлений королевских рушить тоже.
Ртищ посидел ещё. Открыл рот. Спустя несколько ударов сердца, с трудом поднялся и ушёл, так ничего больше и не вымолвив.
Бунт начался с отказа идти дальше. На приказ десятника подниматься, Руян, средний из трёх братьев, безучастно кинул:
— На кой ляд? Вконец ноги оттоптать? Всё одно отседа не сбечь.
Пока Каркси раздумывал, как быть, подал голос Яушт:
— Токмо одно нас от погибели убережёт. И все ведают, шо. И энто требуется всем миром сделать. Рыжий так наказал. Грил, хучь един не поспособствует — не выпустит он нас вовек. Кабы не то, я б давно уж жертвование учинил! Подымайтесь! Беритеся за ножи! Кончайте шрамомордого слухать! Он один, как перст, нас же много!
Десятник повернулся на звук речи, высматривая в потёмках говорившего.
— Ну, давай, дерзни супротив меня встать, — в спокойном голосе пряталась угроза. Не дождавшись ответа, бросил презрительно: — Токмо лаять и горазд, елдыга… Да хучь скопом навали́теся — супротив ратника вы стадо овечье! Всех положу — на развод не останется!
— Вот то-то и оно! — не выдержав, вскочил Лиур, старший из братьев. — Вы, солдатня, душегубы про́клятые, яко псы до крови охочие! Ни чужой, ни своей жисти ни в грош не ставите! Вам шо убивать, шо помирать — одно. А нам жить охота! Пуще всего на свете охота!
Брата поддержала сестра, Рунка. Не вставая, ужалила пограничника:
— Стоишь тута, хорохоришься, а ведь енто ты нас сюды завёл! А таперича шо? Сгноить желашь?!
— Верно! Так его! — раздались с разных сторон одобрительные возгласы.
— Да он нас пужает! — встал и Яушт. — В гузно его! Решим, кого в жертву принесть — и уцелеем. Я тако мыслю: сопливца на ножи! Или мать яго!
— Дитятю жаль, — ответил Руян. — Лучше старика, Ртища. Он своё пожил, пора и к богам.
— А чиво не супружницу твою?! — взвился Савер, защищая отца.
— Её-то пошто? Она баба справная, — удивился Руян.
Забыв обо всём, переселенцы принялись ругаться, определяя, кому придётся умереть ради общего спасения. Их резкие сухие голоса звучали в тумане, точно выклики злых духов.
— Ма-алчать! — оборвал спор Каркси. — Никто… слышьте? Никто не посмеет творить волю демона! И́наче…
— А чивой-то ты сделашь? — вызывающе спросил Лиур, шагнув к нему.
— А ты попытай, — пригласил десятник.
Он неторопливым, точно случайным движением положил ладонь на рукоять длинного кинжала, который выхватывался быстрее меча и которым сподручней было орудовать накоротке.
— Бей его! — сжимая нож, сбоку к воину кинулся Руян.
Лезвие блеснуло, устремляясь к животу Каркси. Остановилось, не достигнув цели. После нож полетел на землю, выпав из разжавшихся пальцев хозяина.
Десятник рванул на себя кинжал, высвобождая из тела. Ловко перекинул в левую руку, правой быстро вынул меч.
— Ну, кто ещё?!
Желающих не нашлось. Запах крови и страшные стоны умирающего остудили пыл селян. Бабы завыли, вскочившие мужики, в которых страх боролся со злобой, понуро стояли.
— Не слухайте посулов рыжего облуда, — убедившись, что желающих помериться с ним силой нет, Каркси вернул меч в ножны, вытер кинжал о штанину. — Духи нечистые завсегда солгут. Коли спасёмся — токмо сами да промыслом богов. Нет…
Кинжал отправился на место. Десятник демонстративно повернулся к людям спиной:
— В путь!
Хоть ратник и показывал переселенцам, что не боится их, всё же держался настороже. Доро́гой внимательно следил, не приближается ли кто сзади. На очередном привале отошёл в сторонку и улёгся, укрывшись в тумане.
В сон провалился сразу.
Как и прежде, рыжий восседал на камнях, будто кочет на насесте. Завидев Каркси, радостно замахал рукой:
— А вот и мой дорогой воитель! Сегодня он лихо прикончил деревенщину! Ах, какой мастерский удар!
Десятник, не отвечая, топтался на месте.
Соскочив на землю, рыжий сам двинулся к нему, хромая и раскачиваясь.
— Дуб, а Дуб! Ну, не мучь ни себя, ни людей! Определи жертву, скажи слова. И всё — ты на воле!.. Знаешь, время в узилище не движется. Освободитесь — выйдете в тот же миг, что вошли. А нет — будете торчать тут, покуда кости не рассыплются в прах.
— Отгребись, — Каркси шагнул навстречу.
— Неотёсан ты, — покачал головой рыжий. — Зато рука верная… Дуб, разве сынка своего увидеть не хочешь? Он же совсем кроха. Сгинешь тут — даже лица твоего не упомнит.
— Ужо лучше так, чем позор принять за тятю-труса, — воин сделал ещё шаг.