К.Блэквуд – Не проси (страница 7)

— Ночью здесь бываете?

Кто-то из женщин хихикнул:

— Мы же не секта, у нас нет ночных бдений. После восьми все расходятся, здесь промзона, освещения никакого. Да и холодно. А сухие пряники и хлеб не особо располагают к долгим душевным беседам.

Ян это отметил: не обманули – по расписанию клуб действительно закрывался в восемь. Не было и бродяги с жёлтыми зубами, ни единого человека, подходящего под такое гротескное описание, как из фильма ужасов.

В течение двадцати минут Ян обошёл их всех, меняя стиль общения – от официального тона до дружеской беседы. Они отвечали охотно или притворялись вежливыми и жаждущими помочь расследованию. Ничто не выдавало даже скрытой агрессии: ни срывов голосов, ни дрожи рук. Все словно пришли сюда за пряниками, а не за ритуальным мясом. Ян чувствовал себя чужаком в этом аквариуме, где вместо рыб были непонятные личности с ещё более непонятными мотивами.

Ближе к восьми Аркадий объявил конец – кто не помогает собирать посуду и убираться, свободен. Ян поднялся с остальными, но у дверей зала застыл, будто стряхивал пыль с пальто, и прислушался. Слышались глухие удары кастрюль, сдержанный смех, затем двери хлопнули одна за другой. Через пятнадцать минут подвалы опустели.

Он поднялся наверх, попрощался со всеми и сделал вид, что возвращается к машине. Спустя некоторое время, когда все разошлись, Ян вернулся к двери, аккуратно вскрыл замок и тихо спустился в глубь подвала. Там стояла вязкая тишина, лишь изредка потрескивала труба под потолком.

В главном зале – абсолютная тишь, да гладь : столы сложены, посуда убрана, пол все так же сиял чистотой без единой крошки. В углу валялись пустые коробки, в одной – скомканный целлофановый пакет, на который были навалены листовки.

Ян еще раз осмотрелся, не увидел ничего нового или подозрительного и уже собирался уходить, когда из глубины раздался короткий металлический щелчок. Не со стороны главного входа.

Ян замер. В дальнем конце технического коридора, за старыми баками, открылась низкая железная дверь, которую он раньше принял за часть стены. С этой стороны у неё не было ручки — только ржавый засов и узкая щель у пола. Служебный вход. Или выход. Тот самый, которым вряд ли пользовались посетители клуба.

В комнату вошёл бродяга.

Пальто, шарф, огромная спина, тяжёлая походка. В руках он нёс не чёрный пакет, а старую брезентовую сумку и несколько банок, завёрнутых в тряпьё. Нёс осторожно, почти бережно, как несут вещи, которые нельзя уронить.

Ян отступил за бак и заставил себя не дышать.

Бродяга положил сумку на металлический стол с желобками по краям, развязал ремни и начал доставать содержимое.

Он сортировал.

Банка с мутной жидкостью. Маленький свёрток, перевязанный ниткой. Ещё один. Потом что-то серое, завёрнутое в марлю. Каждый предмет он сверял с отметками на стене и раскладывал по ржавым противням.

— Лучшее — туда, — бормотал он. — Остальное — вниз. Лучшее — туда. Остальное — вниз. Держится. Пока держится.

Он взял один свёрток и положил его на край отверстия в бетонной плите.

Темнота внутри дыры шевельнулась. Не сильно. Как человек, который почувствовал запах еды, но ещё не открыл глаза. Ян сжал зубы и затаил дыхание, чтобы не выдать себя.

Потом бродяга сгрёб с противня тёмные куски, уже пустые, будто высосанные, и бросил их в люк под стеллажом. Где-то в глубине они ударились о бетон, потом раздался влажный всплеск. Бродяга протёр стол тряпкой. Долго. Тщательно. Как санитар после процедуры.

Потом подошёл к стене. Только теперь Ян увидел всё целиком.

Треугольники. Десятки. Внутри каждого — дверь. Где-то закрытая. Где-то приоткрытая. Где-то почти распахнутая. У некоторых стояли даты. У других — короткие отметки: «удержано», «срыв», «замещение», «смотритель отсутствует».

На одной старой металлической пластине ещё читались буквы:

N.A.

ОБЪЕКТ П-17

КЛАПАН ПАМЯТИ

НЕ ВСКРЫВАТЬ БЕЗ ИНЖЕНЕРА

КОНТРОЛЬ НАРУШЕН

Ян почувствовал, как внутри стало холодно. Это не было культом. Культ поклоняется. Здесь обслуживали.

Бродяга провёл пальцами по одному из свежих знаков. Дверь внутри треугольника была приоткрыта совсем немного.

— Держится, — прошептал он. — Я же кормлю. Я же стараюсь.

Из отверстия донёсся влажный глухой шорох.

Бродяга вздрогнул, как от окрика.

— Знаю, — сказал он быстро. — Мало. Хороших мало. Все пустые стали. Не питательные. Но я найду. Я найду лучших.

Он вытащил из кармана маленький предмет, завёрнутый в вату. Развернул.

Ян перестал дышать. На ладони бродяги лежал человеческий зуб с серой пломбой. Тот самый, который Ян видел под мостом, который криминалисты при нём подняли пинцетом, запечатали в пакет и увезли как вещдок. Зуба не должно было быть здесь.

Бродяга положил его на край отверстия. Темнота втянула зуб без звука. Он закрыл глаза. На лице проступило облегчение.

И страх.

Ян не двигался. Слушал. Где-то капала вода — методично, как метроном. Только когда шаги в коридоре окончательно стихли, а та потайная дверь хлопнула и тишина снова стала плотной, почти осязаемой, он сделал шаг к стене.

Отверстие в стене было шириной с человеческую голову — края неровные, будто выдолблены второпях, крошка ещё не осела на полу. Из дыры тянуло сыростью, прелой землёй и чем-то ещё — не запахом даже, а скорее ощущением: так пахнет мясо, которое ещё не протухло, но уже перестало быть пригодным для потребления.

Ян поднёс телефон к отверстию. Луч фонарика ушёл вниз и растворился — не упёрся в стену, не отразился от поверхности, а просто исчез, как будто темнота здесь была осязаемой и поглощала свет. За тонким слоем кирпича начиналась не комната — скорее шахта, древняя выработка, уходящая глубоко под фундамент подвала. Стены там были мокрые, покрытые чем-то тёмным, похожим на плесень, но слишком равномерным, слишком цельным для плесени. Точнее разглядеть было сложно, темно, фонарик на телефоне справлялся плохо. Но одно было понятно точно - что-то в этой чёрной глубине ворочалось, смещалось, дышало с влажным, тяжёлым присвистом.

Потом из темноты высунулась морда.

Не звериная — у зверей есть форма, симметрия, хоть какая-то логика строения тела. Но не в этом случае, это было чем-то иным: сгусток, слепленный из разных частей. Шерсть или волосы — не понять, слипшиеся, торчащие во все стороны клоками. Кожа там, где она вообще была, казалась серой и болезненной, с силой натянутой поверх неправильных углов. Вместо глаз — два бледных пятна, почти белых, обведённых слизью, как гноящиеся раны. Они не отражали свет фонарика — они его гасили. Пасть открылась медленно и показалось, что челюсть держалась на чём-то, что не было мышцами. Внутри — зубы: мелкие, жёлтые, как старая засохшая кость, их было слишком много, и они росли неровными рядами. Некоторые шевелились сами по себе. Словами этот кошмар было не передать, Ян мог только пытаться осознать ужас, который пробрал его до самых костей.

И всё же самым страшным были не зубы, а голоса.

Когда пасть открылась, Ян услышал не рычание. Он отчетливо услышал голоса.

— Я не успел ей сказать...

— Прошу не надо...

— Я должен был...

— Не забудьте...

— Меня звали...

Голоса звучали один поверх другого, стираясь, как записи на старой плёнке.

Мясо было не едой. Лучшие куски уходили сюда не потому, что существо было голодно мясом. Оно тянулось к тому, что ещё держалось внутри: к голосу, страху, имени, памяти.

Бродяга кормил его грубо — вырывая из людей органы, в которых память держалась крепче всего. Глаза, уши, пальцы, зубы. То, чем человек видел, слышал, касался, говорил, жил.

Именно поэтому трупы были неполными. Именно поэтому не все части попадали в пакеты.

Ян отпрянул. Телефон ударился о бетон, луч метнулся по потолку. Он поднял его не сразу — пальцы не слушались, ладони были мокрые. Всё в нём требовало одного: бежать, немедленно, не оглядываясь. Но ноги застыли, будто приросли к полу, и глаза — против воли, против всякого инстинкта — снова искали это отверстие в стене.

Существо в пальто, бродяга, было только курьером. Руками, которые носят пакеты и открывают двери. Настоящее, древнее зло жило здесь — в этой дыре, сырости, в этом запахе, который теперь уже не выветрится из памяти.

И тогда всё встало на место. Аркадий с его ровным голосом и пустыми глазами. Женщины, которые пили чай и не задавали лишних вопросов. Клуб был не прикрытием — он был периметром. Живой изгородью из обычных людей, которые, может, и не знали всего, но чувствовали достаточно, чтобы не смотреть в ту сторону. Нормальная жизнь вокруг кратера, который в любой момент мог извергнуть в мир смерть. Свет в окнах над пропастью.

Ян попятился в темноту коридора, не поворачиваясь спиной к отверстию. Сердце билось так, что каждый удар отдавался в скулах, и больно бил по перепонкам в ушах. На лестнице он наконец побежал — цепляясь за перила, спотыкаясь о ступени, — и всю дорогу наверх за спиной тянулся этот звук: влажный, сосущий, ритмичный, как жевание, — с которым что-то огромное и терпеливое устраивалось поудобнее в своей норе.

Он вылетел на улицу. Ветер ударил в лицо, отрезвляя. Ян пересёк двор быстрым шагом, не оглядываясь.

У дороги, у ржавой сетки-рабицы, кто-то стоял.

Ян замедлил шаг. Фигура была неподвижна — громоздкая, сутулая, в потрёпанном пальто. Та самая. С жёлтыми зубами, которые сейчас были скрыты в тени, но он знал — они там. Бродяга не двигался. Просто смотрел. В одной руке он держал пустой пакет, сложенный аккуратным квадратом, как носят хозяйственные сумки, а не орудия преступления.