Jacob Monro – Дело Виктора Уотсона (страница 13)

– Иуда… Искариот… – повторил он, проходя мимо Брука и вглядываясь в дальнюю стену со всеми невероятными именами… – Так, где же он?

Глава 11

Воскресенье, 15 апреля 1945 года

Шталаг IV-B, Мюльберг, Германия

Виктор Уотсон стоял так близко к внешнему миру, насколько осмеливался, и смотрел сквозь проволочную сетку на окружающие поля и отдаленную полосу леса. Серое небо и плоский ландшафт соревновались друг с другом в безликости. Побег был невозможен. По крайней мере, обычными средствами. Единственный провод перед его голенями все еще находился в двадцати ярдах от периметрального забора, покрытого колючей проволокой. Стоило сделать шаг за него, и часовой на ближайшей вышке всадит в него пулю, прежде чем он даже достигнет непроходимой главной преграды. Он видел, как это происходило дважды прежде, хотя ни одну из попыток нельзя было назвать побегом.

Первый бедолага просто тронулся умом. Молодой парень из Ольстера. Он бросился через маленькую «ничью землю» и, уже изрешеченный пулями, швырнул себя в клубок «колючки» у подножия главного забора. Гибель ужасно затянулась – часовые хотели, чтобы его беспомощные крики услышало как можно больше заключенных.

Вторым нарушителем был поляк. Бывши голодным несколько дней, он переступил через провод, чтобы попытаться дотянуться до дикой клубники, росшей в грязи. Результат был тем же. Он умер с крошечным плодом в руке и пулей в голове. Таков был мир Виктора. Таким он был последний год, два месяца и четыре дня. Некоторым несчастным чертям приходилось быть здесь в три-четыре раза дольше.

Он посмотрел на часового на ближайшей вышке и поднял руку в приветственном жесте. Немец уставился в ответ, не двигаясь. Тогда Виктор наклонил поднятую руку вперед и постучал по воображаемым часам на запястье. Скоро, Фриц, старина. Конец войны приближался, и они оба это знали.

Позади Виктора клубящаяся толпа его товарищей по плену стояла спиной, поглощенная футбольным «международным» матчем между военнопленными из Уэльса и Шотландии. Грунтовое поле было отодвинуто от рядов переполненных бараков, образующих Главную улицу в этом ветхом городе страданий. Большинство пленников других национальностей выбрали сторону для поддержки, хотя многие англичане предпочитали осыпать насмешками обе команды. Француз судил, а датчанин и украинец выполняли обязанности боковых судей с флажками, сшитыми из мешковины.

Сам матч не блистал мастерством, но никто из зрителей, казалось, не возражал. Если они сосредотачивались на общем течении игры и погружались в крики, насмешки и сигаретный дым, то – всего на мгновение – они возвращались на футбольные стадионы своей юности, с отцами, братьями и дядями. Что бы они сейчас отдали за пирожок в перерыве и «Боврил»! Простые радости свободных людей.

Один из зрителей в заднем ряду оглянулся через плечо и увидел, как Виктор постукивает по воображаемым часам. Он отклеился от толпы.

– Осторожно, Вик! И второе ухо отстрелят!

Виктор прекратил свои антинацистские шарады и обернулся на знакомое лицо. Гарри Уилсон – его «кореш». Этот термин имел в лагере для военнопленных полуофициальное значение. Это был человек, о котором ты заботился и который, в свою очередь, заботился о тебе. В более общем смысле товарищей или приятелей, Виктор Уотсон и Гарри Уилсон были корешами с того дня, как в один и тот же день в 1940 году присоединились к одному и тому же полку, а их фамилии обеспечили, что их постоянно ставили в пару на протяжении всей подготовки. Они даже были захвачены в плен в Италии в один день. Теперь они вместе отсчитывали дни до свободы.

– Лишь бы уши стали одинаковыми, – сказал Виктор. – Не хотелось бы сейчас выглядеть глупо, правда? – Он вернулся к созерцанию плоского, безнадежного ландшафта, пока его друг присоединялся к нему.

– Не собираешься смыться, а? – спросил Гарри на своем густом кокни. Родившийся в двух шагах от «Болейн Граунд», он был обречен стать ярым фанатом «Вест Хэма». Именно поэтому появление в казармах «Милл Хилл» одновременно с кем-то, носящим имя его детского кумира, показалось ему высшей степенью удачного стечения обстоятельств (или «Каковы, блин, шансы?», как он выражался).

– Мне не грозит смыться, старина, – ответил Виктор. – Даже если убрать все эти заборы, а у часовых будут ружья, набитые поролоном. У меня тут незаконченное дело в этом богохульном месте.

В отличие от Гарри, на акцент юного Виктора в годы становления в Приюте для подкидышей не было решающего влияния. Будучи в значительной степени изолированным от жизни за стенами заведения – будь то Блумсбери, Суррей или Хартфордшир, – ключевым моментом для акцента Виктора стал день, когда он обнаружил, что может улизнуть в кинотеатр «Рекс» на Хай-стрит в Беркхамстеде и вернуться в свою спальню, не будучи замеченным.

Фильмы 1930-х годов, время его юности, питали ранее заброшенные части его разума. Они наполнили его голову захватывающей вселенной идеализированных отцовских фигур, доблести и эскапизма. Было естественно начать перенимать речевые особенности его новых экранных друзей. Блестящие граждане его нового дивного мира. Если возникший в результате голос когда-то казался ему слегка «устаревшим» для него, то война позаботилась об этом. В мирное время никто не определил бы, что Виктор и Гарри были всего на несколько дней старше или младше двадцати двух.

– Ты правда не ушел бы? Даже если бы тебе ничто не мешало? – спросил Гарри, уже зная причину. – Все из-за того, что у Фрица твоя безделушка с надписью «Печальный Виктор»?

– Ad Victoriam, – поправил Виктор, привыкший к дружеским подначкам.

– Странный ты, Вик. Это точно. Кому еще удавалось лишиться полпальца и пол-уха от одной гребаной пули?

Старые шутки, рассказанные вновь, обладали объединяющей силой привычного в лагерях для военнопленных. Они также позволяли обоим справляться с неприятными воспоминаниями, заворачивая их в утешительное одеяло юмора…

Битва при Анцио. Начало 44-го. Вторая неделя позиционного тупика. Виктор пытался оказать помощь раненому Гарри и их другу Сидни, будучи прижатым вражеским огнем. Вик, одной рукой поправляя сдвинутую каску, когда магическая пуля одним «зип» снесла и каску, и ухо, и палец. В самые мрачные свои моменты Гарри любил говорить, что по крайней мере Сид умер смеясь от внезапного замешательства Вика («Я точно помню, у меня тут была каска… И палец… И гребаное ухо!»).

Собственные раны Гарри зажили довольно хорошо, оставив густую темную шевелюру и общую растрепанность в качестве его самых заметных черт. Виктор, напротив, научился следить за внешностью при скудных ресурсах еще в Приюте для подкидышей. Его волосы всегда были причесаны, а форма, насколько возможно, опрятна. Ежедневно при виде менее удачливых пленных, ему напоминали, что он не может слишком расстраиваться из-за урона своей внешности. Помимо уха и пальца, на нем не было ни царапины.

– В любом случае, ты же знаешь, что за эту медаль не выручишь и двух шиллингов на хо́кстонском рынке, – сказал Гарри, поддев товарища локтем в ребро. Это тоже была старая шутка, но Виктор все равно улыбнулся.

Помимо отдельных выкриков и свиста толпы, оба мужчины стали различать другой, фоновый шум. Ропот среди задних рядов зрителей на их стороне поля. Два друга обернулись и увидели самого жестокого из всех их нацистских тюремщиков, идущего позади толпы.

Блонди.

По крайней мере, так его звали.

Унтер-офицер. И психопат.

Те, мимо кого он уже прошел, поворачивали головы, чтобы увидеть, что он задумал. Некоторые из тех, до кого он еще не дошел, бросали взгляды вдоль строя, затем быстро возвращались к «смотреть вперед» и поджимали пятки. В то время как некоторых старых охранников, уставших ветеранов Великой войны, желавших лишь спокойной жизни, называли с прилагательным «немецкий», Блонди был настоящим «нацистом». Верующим до самого конца. Даже его бочкообразная грудь и румяные щеки словно насмехались над хилыми формами тощих заключенных.

Однажды он с кровожадным наслаждением забил до смерти ногами какого-то бедного русского, который нырнул слишком близко к его ногам, пытаясь подобрать пролитые в грязи брызги жидкой баланды. В бараках говорили, что Блонди получил от этого сексуальное удовольствие. Больной ублюдок. По разным слухам, он убил от пяти до семи заключенных и изувечил в десять раз больше кулаками, сапогами и ручками от кирок…

Его взгляд упал на Виктора и Гарри. В стороне от толпы. Две газели, оторвавшихся от стада. Он направился к ним. Руки за спиной. Грудь колесом. Медленные, чванливые шаги. Убийственный шестифутовый арийский павлин.

– Was ist ihr los?… Что здесь происходит?

С помощью более разговорчивых охранников и популярных уроков, которые вел канадский военнопленный – школьный учитель до войны, – Виктор выучил гораздо больше немецкого, чем Гарри. Он взял на себя роль говорить за обоих.

– Reden nur… Просто разговариваем.

– Und?… И?

– Und nichts… И ничего.

Блонди не спеша оглядел англичан с ног до головы своими ледяными голубыми глазами высшей расы под светлыми волосами высшей расы. Виктор и Гарри теперь осознали, что задние ряды толпы развернулись и молча наблюдали за встречей. Единственные футбольные звуки теперь доносились с трех других сторон поля.