Изольда Рыбкина – Двухколесное счастье (страница 30)

Погода в вечерний час была вполне приемлемой. Ветер, бушевавший весь день, видимо, устал и стих, и так вдруг стало тихо на улице, спокойно… Больничный двор почти опустел и мне захотелось немного прогуляться прежде чем возвращаться домой.

«Интересно, где здесь окно палаты Давида?» — думала я, глядя на огромное здание с вереницей одинаковых окон. Пробегаю взглядом цепочку третьего этажа, на котором находится отделение терапии. Взгляд спотыкается на единственном окне, которое черной дырой зияет на фоне светящихся ячеек. От этой черноты веет какой-то безысходностью… Время совсем еще не позднее, а в этой палате свет не включили. Почему? Вдруг там лежит одинокий больной, которому некому включить свет? Или там пытается уснуть человек, которого замучали капельницами и уколами, и он хочет поскорее забыть этот день…

А может, эта палата и вовсе пустая? Нет там никого, вот и свет не нужен…

Останавливаюсь перед этим окном, и в голове начинают спорить мысли, сменяя одна другую.

«Чем, интересно, он сейчас занят?» — глупый вопрос: чем может быть занят человек, прикованный к кровати? — «Спит?» — продолжал рассуждать мой неугомонный внутренний голос. — «А если не спит, думает ли обо мне? Вспоминал ли меня сегодня?»

«А может он хочет забыть о моём существовании? Вдруг я ассоциируюсь у него с аварией, и он действительно вычеркнет все, что напоминает о неё, из своей жизни?».

«А если завтрашняя операция пройдёт плохо? Вдруг Давид навсегда останется в инвалидном кресле?» — я всегда буду рядом! тут же отвечаю своим мыслям.

«Ты еще обрадуйся этому! Собираешься воспользоваться его немощью, чтобы стереть своё падение?» — какой же проницательный этот внутренний голос…

«Нет, Ася, пообещай: даже если Давид не сможет встать на ноги, ты дашь ему право выбора и расскажешь о том, что совершила. Пусть он узнает правду, и тогда решает, нужна ты ему или нет».

«Я лучше буду молиться, чтобы он встал на ноги, — отвечаю самой себе. — Он поправится, женится на Татевик и будет счастлив. А я не достойна его».

С такими мыслями возвращаюсь домой. А уже на следующий день в означенное Анаит в сообщении время, я снова стою под окнами.

А что? Тут свежо. Мелкий дождик совсем не холодный, разве что самую малость. Не холодней, однако, взглядов родственников Давида, которые находятся внутри и так же, как и я, ждут вестей. Хороших вестей. Мы все надеемся на лучшее. А там — на всё воля Божия.

38

Когда мы все толпимся у дверей отделения реанимации, то внутри поселяется какое-то липкое ощущение дежавю. Всё это уже было — этот коридор, эти стены, в которых я знаю каждую трещинку, эти же люди, такие чужие и такие близкие в единении одной цели — мы ждали, когда Давид очнется. Тогда от этого зависела его жизнь в прямом смысле слова. Сегодня от исхода четырехчасовой операции будет зависеть его жизнь, но уже в совершенно другом смысле. Однако волнуются все не меньше.

Вот уж как удивительно устроен человек… Сначала ты мечтаешь просто жить, дышать… Спроси в тот момент: а если навсегда будешь, например, слеп? Ничего — главное это жизнь. И вот ты получаешь жизнь. Но как же не видеть мира вокруг? Не посмотреть в любимые глаза, не узнать как выглядит твой новорожденный малыш? И уже ты молишь Бога дать тебе зрение.

Проходит время, и видеть становится нормой. Ты привыкаешь к полноценной жизни и хочешь большего. И вот тут два пути — вниз и вверх. Деградация человека начнется в момент, когда он начинает желать материального. Если первой молитвой к Богу становятся просьбы о новом доме, машине, повышении зарплаты — считай, что ты не оправдал подаренной тебе жизни.

Я сейчас думаю, что получив свою заветную мечту, не нужно больше просить ни о чем у Бога. Не злоупотребляй милостью. Благодари! Всю жизнь. До последнего вздоха — благодари.

Эта мысль так решительно ворвалась в моё сознание, что мне вдруг стало очень легко на душе. Я перестала теребить край своей кофты, моё лицо озарилось таким спокойствием, что это не осталось незамеченным для других.

— Ася, у тебя всё хорошо? — обеспокоенно спросила подошедшая Анаит.

— Да, — просто ответила и улыбнулась.

Улыбки в этом маленьком коридорчике были под негласным запретом, поэтому меня, видимо, приняли за умалишенную. Чтобы далее не провоцировать никого своим внезапно нахлынувшим счастьем, я решила отойти в сторонку. И в эту минуту заветная дверь открылась…

— Операция закончилась, — констатировала медсестра. — Доктор скоро вам всё расскажет.

Опять вздохи родственников, метания от одного к другому. Нервы накалены.

Наконец, спустя минут двадцать, из той же двери выходит Максим Сергеевич. Выглядит он уставшим и сосредоточенным. Моё спокойствие начинает постепенно таять…

— Максим Сергеевич, ну что? — тут же обрушивается с вопросами мама Давида. — Как прошла операция? Он будет ходить?

— Это вы далеко замахнулись, — серьёзным и даже недовольным тоном отвечает доктор. — На сегодня могу сказать только то, что операция прошла успешно. Впереди теперь реабилитация. И тут уже всё будет зависеть только от него. Простите, я должен идти. Завтра на осмотре всё расскажу подробнее.

— Подождите, доктор! — практически бежит вдогонку тетя Мариам. — Он уже отошел от наркоза? Когда мы сможем его увидеть?

— Сегодня Давид Ашотович останется в реанимации. Наркоз уже постепенно отходит, но ему нужно постоянное медицинское наблюдение. Если всё хорошо, то завтра с утра сможете прийти к нему в палату.

Максим Сергеевич пронесся мимо очень быстро. Однако я успела заметить, как он притормозил возле Анаит и едва уловимо кивнул ей, получив такой же полукивок в ответ. Поймала испуганный взгляд девушки, но так и не нашла причин для него. Ладно, всё это пока не так важно.

— Ася, пойдём, я тебя провожу, — окликает меня Анаит и, догнав, вдруг подхватывает под локоть. Раньше она не демонстрировала перед своими родственниками наши теплые отношения.

Мы идём к выходу, перебрасываясь общими фразами, но я чувствую, что Анаит хочет о чем-то поговорить. И мои подозрения подтверждаются сразу же, как только мы оказываемся на улице.

— Ася, что тебе сказал Давид? — прямо без предисловий спрашивает Анаит.

Я теряюсь от такого внезапного вопроса.

— Он сказал, чтобы ты не приходила, так ведь? — отвечает за меня.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Я знаю Давида, и поэтому предположила, что он тебя оттолкнёт.

— Но… почему? — всматриваюсь в глаза девушки, ища в них ответа.

— Потому что Давид такой. Он всегда готов пожертвовать собой и своими интересами ради других.

— Я тебя не понимаю. Как это связано с тем, что он решил жениться на другой?

— Какой другой? — пришло время Анаит удивляться. — Как жениться? С чего ты взяла?

— Он сам мне об этом сказал. Даже хотел представить меня своей невесте, Татевик, кажется, — ничего мне не кажется, я прекрасно помню её имя — еще в первую встречу с его семьёй запомнила.

— Невеста? Татевик? — усмехается Анаит. — Это возможно только во снах и фантазиях моей дорогой невестки! Давида она не интересует, как и он её. Но то, что он так её представил только подтверждает мои подозрения.

Мы садимся на нашу любимую лавочку под опавшим кленом и она продолжает.

— Давид боится… Хотя нет, «боится» — это точно не про Давида. Он думает, что может не встать на ноги и остаться в инвалидном кресле навсегда, поэтому не хочет обрекать тебя на такую участь — жить с инвалидом.

— А у меня он поинтересоваться не подумал? Или его не волнует, чего я хочу? — я вскакиваю, порываясь вернуться в больницу, но вспомнив, что сегодня Давида всё равно не увижу, сажусь обратно. — Это у вас в семье так принято — решать за других? Или это еще одна черта характера твоего племянника, о которой я не знала?

— Не злись на него, пожалуйста, — с грустью говорит Анаит, и мне становится стыдно: Давид сейчас в таком состоянии, а я веду себя как истеричка. Ну, ничего, я подожду, пока он поправится и уж тогда выскажу ему всё, что думаю…

— Ася, Давид по-особенному к тебе относится… — девушка выделяет последнее слово, словно вкладывая в него какой-то сакральный смысл. — Сегодня он спрашивал о тебе, — она делает паузу, а у меня внутри всё переворачивается. — Ты придёшь завтра? — спрашивает будто с мольбой, хотя я и так собиралась прийти. — Пожалуйста, приходи! Ему сейчас так важна твоя поддержка.

— Конечно, приду, — уверенно произношу.

Что мне помешает? Хоть камни с неба посыпятся — я всё равно завтра увижу Давида.

39

Ася

Просыпаюсь от странных звуков. Отряхиваю мысли от сонного тумана и понимаю, что в комнате кто-то стонет. Бабушка!

— Ба, что случилось? Тебе плохо? — запутываясь в одеяле, подлетаю к соседней кровати.

— Нет, — слабо раздается хриплый голос. — Не волнуйся, Асюша, ложись, еще рано.

Вот она опять — больше обо мне думает, и не хочет поделиться тем, что её беспокоит.

— Ба, может водички? Что у тебя болит? Корвалолу накапать?

Постоянно так — приходится угадывать методом перечисления, чем я могу ей помочь.

— Да, водички, если можно, чуть-чуть…

Закатываю глаза от этого «чуть-чуть» и иду на кухню. Вот что за человек!? Ну если плохо, скажи, что болит, чем я могу помочь, а она постоянно замалчивает и тянет до последнего, пока уже не припечет.

Бабуля пьёт воду, с трудом приподнявшись на кровати.