Изольда Рыбкина – Двухколесное счастье (страница 27)

Но самым большим потрясением в нашем разговоре стало признание в том, что Асья каждый день приходила ко мне в больницу. А ведь мама уверяла, что не видела её, когда очнувшись, я спросил про девушку. Такой нежностью затопило меня от осознания того, что нужен ей, что переживала за меня. Хотелось прижать к себе мою хрупкую девочку и стереть с щек две хрустальные капельки, застывшие там после моих же жестоких слов. Не стер. Добил.

Закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от того, что кто-то копошится вокруг меня. Мама. Поправляет подушку, расправляет простынь подо мной и «подтыкает» одеяло.

— Ой, сынок, я тебя разбудила? — мама делает вид, что удивлена и не собиралась этого делать, но я знаю эти её уловки. Родительница явно неспроста потревожила мой сон. — Ты ничего не хочешь? Может покушаешь? Татевик такие вкусные пирожные принесла. Попробуешь?

— Нет, мам. Я не хочу есть. Но ты можешь забрать пирожные, мне всё равно их нельзя.

— Ой, точно! Врач же сказал, что тебе пока диета полагается… Тогда может поешь бульон? Я могу подогреть. Давай я сбегаю, — и не дожидаясь ответа бросается к холодильнику, который тоже предусмотрен в отдельной палате.

— Мам, не нужно. Я же сказал, что не голоден. Может ты домой пойдёшь? Я уже отлично себя чувствую, тебе не нужно тут постоянно быть.

— Да что ты такое говоришь! Разве я оставлю тебя здесь одного? Я и так на минутку всего отлучилась, чтобы папу с сестрами проводить, и тут тебя не оставляют в покое…

А вот это уже интересно.

— Ты Асью имеешь ввиду? — неужели, мама не собиралась её пускать ко мне?

— Наглая девушка, — фыркает, упирая руки в бока. — Ей русским языком сказали, что ты слаб и в палату можно входить только родственникам, нет же — дождалась, пока мы уйдём и проскочила таки. Невоспитанная!

— Мама, ты сказала, что Асья не приходила в больницу, пока я был в коме. Почему?

— Ой, сынок, я что всех должна замечать, кто тут приходил-уходил? Может и была, я за тебя волновалась, а не учет посетителей вела.

— Ладно, мам. Я понял, — спорить и доказывать ей что-то нет никакого смысла. Да и не привык я выяснять с родителями отношения. — Может, я тогда посплю? Или ты собиралась что-то мне сказать? — вижу же, что собиралась, но по каким-то причинам еще не перешла к главной теме.

— Давид, завтра Татевик придет снова, — о, нет! Опять — двадцать пять. — Не закатывай, пожалуйста, глаза!

— Я не закатываю, мам. Но зачем она здесь?

— Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Татевик — дочь Арарата, отец много лет с ним дружит…

— И поэтому ты решила, что по старой дружбе родителей девушка обязана выйти замуж за инвалида и до конца своих дней катать меня на коляске и менять подгузники?

— Давид!!! — мама истерично вскрикивает и укоряюще смотрит на меня. — Не говори так! Доктор сказал, что всё будет хорошо, шансы есть!

— Мама, я прекрасно знаю, что доктор нас обнадеживает. Шансов у меня пятьдесят на пятьдесят. Операция всё решит: или я встану или на всю жизнь останусь в инвалидном кресле. Я буду очень рад, если мне выпадет первое. Но готовиться я буду ко второму. Чего и тебе советую.

— Ну уж нет! Я буду верить в лучшее! Даже мысли не хочу допускать, что… Всё! Давай закроем эту тему!

Мне остается только устало прикрыть глаза. Как же спать хочется… Может это лекарства так действуют?

Открываю глаза уже в пустой палате и понимаю по сумеречному освещению, что уже вечер. Мама не совсем ушла — её сумка стоит на столе — наверное, просто вышла ненадолго. Не хочется продолжать наш неоконченный разговор, поэтому во избежание возможности столкнуться взглядом с вошедшей родительницей, снова прикрываю веки.

И опять передо мной любимое лицо — Асья. Мне кажется, я даже в коме видел её постоянно. Она мне снилась. Мы катались с ней на велосипеде. Нет, не на том, который я ей подарил — во сне был тандем: я впереди, Асья сзади. Я мчал на свет, изо всех сил жал на педали, а она звонко смеялась позади, шутливо приказывая не останавливаться и ехать еще быстрее. После этого сна я очнулся.

Я соврал ей, сказав, что в машине была поломка. Не в моих правилах ездить на неисправном автомобиле. Но Асье это знать не нужно. Не хочу, чтобы она мучалась угрызениями совести и винила себя. Я никогда не буду винить её, потому что ни о чем не жалею. Я счастлив, что встретил её тогда, и если бы мне предложили отмотать время назад, то в тот день не раздумывая поехал бы тем же маршрутом.

35

Отец Тихон

Люблю вечерние службы. Это особая атмосфера: тусклый свет от свечей, которых бывает совсем немного в такое время, хор поёт неспеша, словно на выдохе после насыщенного трудового дня, молитвы звучат вполголоса, но словно идут из самого сердца… Среди недели людей вечером почти не бывает — десять-пятнадцать человек — и храм кажется совсем пустым. Мне, как священнику, от этого грустно — хочется, чтобы люди шли к Богу, — но, как такому же молящемуся, мне очень комфортно, когда в храме тихо и нет обычной для воскресного дня суеты. Можно спокойно и вдумчиво обратиться к Отцу, разложить накопившиеся за день мысли «по полочкам».

Сегодня как раз такой вечер. Выхожу на амвон, бросая взгляд на стоящих в храме прихожан — практически всех я хорошо знаю не только в лицо, но и по имени — и тут останавливается, цепляясь за фигуру девушки, которая стоит у иконы Спасителя и, почти обняв её, сотрясается в беззвучных рыданиях. На автомате произношу слова молитвы, положенные по уставу службы, в то время, как все мысли сосредоточены на плачущей. Что-то в ней «не так». Будто бы знакома мне, но не могу вспомнить, откуда её знаю. И нет, это не то чувство, когда видишь просто знакомое лицо — я их вижу постоянно, когда люди редко приходят в храм.

Захожу обратно в алтарь и меня вдруг осеняет: это же Ася — подруга Давида!

— Анатолий, сейчас кафизмы начнутся, скажи регенту, чтобы читали без сокращений, — шепчу нашему алтарнику — низенькому седовласому дедушке. — И позови, пожалуйста, Лидию к алтарю с улицы.

Лидия — наша старшая по храму. Помимо того, что женщина очень ответственная, она еще и деликатный человек. Всю жизнь проработала в школе учителем, Лидия отличается поставленным голосом и приятным тембром, именно поэтому я прошу её позвать ко мне девушку, которая плачет в храме.

Пока Ася не подошла, я думаю о причинах её слез… Анаит вчера написала в мессенджере, что Давид пришел в себя. Неужели сегодня опять ухудшения?

— Здравствуйте, — приветствует меня подошедшая девушка. По ней видно, что она старательно вытирала слёзы, чтобы привести себя в порядок, — на щеках красные полосы, а глаза воспалены.

— Здравствуй, Ася, — перехожу сразу на «ты». В больнице мы общались впервые, да и не было уверенности, что сможем встретиться снова, а в храме мне неудобно обращаться на «вы» — это отгораживает от человека, дистанцирует. Люди приходят за помощью, открывают душу, и дополнительный официоз в этом только мешает. — Я видел, что ты плакала в храме. Что-то случилось с Давидом?

— Нет. То есть да. Давид вчера очнулся!

— Да, я знаю. Но это же хорошо — слава Богу, что так случилось!

— Да, я тоже очень рада.

— Но почему же ты так горько плакала тогда?

Мы стоим с Асей очень близко. Мне видны все эмоции, сменяющиеся на её лице. В этот момент я почувствовал, что она очень нуждается в поддержке. Я легонько касаюсь её плеча, как обычно делаю это утешая, и тут девушку прорывает. Она снова начинает плакать. Уже не так горько, как это было несколько минут назад, поэтому сквозь слезы всё-таки получается разобрать фразу:

— Он прогнал меня… Не простил…

— Ася, не плачь, — девушка уже уткнулась в моё плечо, а мне ничего не осталось, как обнять и гладить успокаивающе по голове. — Я не верю, что Давид мог кого-то не простить. Я не знаю человека, который был бы настолько добрым и понимающим, как он.

— Но он сказал, что не хочет меня видеть… Сказал, чтоб не приходила больше.

— А ты чего хочешь? — этот вопрос я всегда задаю с глубоким смыслом. Люди почти всегда теряются с ответом — всё потому что сами себе этот вопрос задают редко, а еще реже — дают честный ответ на него.

— Я… хочу… — Ася вот тоже растерялась. — Я хочу, чтобы он жил! — небольшая заминка всё же сменяется довольно твердым ответом. Но я не собираюсь отступать. Молча продолжаю смотреть ей в глаза. — Я люблю его, — вдруг звучит такое неожиданное и очень трепетное признание. будто она впервые произнесла вслух эти слова.

— Ну вот. Видишь: всё же хорошо. Ты его любишь — это прекрасно. Хочешь, чтобы он жил — и он идёт на поправку. Разве всё не так, как ты просила?

— Да, я молилась, чтобы Бог дал Давиду жить, чтобы он очнулся… Но он очнувшись прогнал меня, сказал, что у него есть невеста… Получается, я не о том просила, да?

— Подожди-подожди, — останавливаю поток мыслей, прорвавшийся наружу. — Что значит «не о том просила»? По-твоему Бог — машина что ли какая-то? Попросил, свечку поставил — получи-распишись? Нет, моя дорогая, Бог — живой. Он Сердцеведец! По большому счету, Ему и молитвы-то наши не нужны. Он с сердцем говорит.

Ася стоит задумавшись, внимая каждому слову — похоже, что я сейчас делаю для неё огромное открытие.

— Вот представь: приходишь ты к маме с разбитой коленкой и плачешь. Нужно тебе ей сказать, что у тебя болит колено, что ты бежала, а на тебя налетел мальчишка на велосипеде, и ты упала, а потом долго-долго бежала домой. Ты ведь просто плачешь, а мама и без слов тебя понимает: утешает, промывает рану, мажет зеленкой, верно? Вот так же и Господь. Он видит твою боль, знает твои желания и твои потребности, нужно только довериться Ему, если хочешь получить утешение и помощь.