Ивлин Во – Офицеры и джентльмены (страница 19)

Так и не вымыв рук, алебардщики проследовали за капитаном Маккинни в столовую. Выявить все ее прелести им предстояло в недалеком будущем, пока же в глаза бросилась скудость обстановки. Два предлинных стола щеголяли эмалированными мисками и кружками, а также алюминиевыми вилками и ложками, какие алебардщики видели один раз, в солдатской столовой. На тарелках лежали порционный маргарин, нарезанный хлеб, успевший посинеть картофель в мундире и сероватый холодец, смутно помнившийся Гаю со школьных лет, что выпали на Первую мировую войну. При виде холодца аппетит исчез окончательно. На краю стола имелся спиртовой чайник. Из носика уже натекла целая лужа. Свекла единственная оживляла монохромный натюрморт.

– Сдается мне, мы угодили в самый что ни на есть Дотбойз-холл[15], – заметил Триммер.

Впрочем, не интерьер и не ассортимент блюд привлекли основное Гаево внимание – нет, из-за стола, не переставая жевать, на вновь прибывших уставились с полдюжины прапорщиков. Видимо, это и были офицеры из центра подготовки, о которых алебардщикам столь много доводилось слышать.

За другим столом сидели также полдюжины знакомых офицеров из военного городка.

– Устраивайтесь пока вон там, – посоветовал капитан Маккинни, – вместе с приятелями, которые тоже не определились. Завтра утром все решим, все по полочкам разложим. – Маккинни возвысил голос, чтобы слышали все присутствующие в столовой: – Я пошел к себе на квартиру. Надеюсь, все необходимое у вас имеется. Если нет, что ж, придется потерпеть. Ваши комнаты на втором этаже. Кто с кем будет жить, сами разберетесь. Свет гасят в полночь. Подъем в семь. Построение в восемь пятнадцать. До отбоя, то есть до полуночи, можете выходить из казарм. Денщиков шесть человек, но они целый день мыли да скребли, так что буду вам очень признателен, если нынче вы их не побеспокоите. Ничего с вами не случится, если один раз сами свои вещи наверх отнесете. Бар пока не функционирует. Ближайшая пивная для офицеров, «Гранд», находится напротив, по дороге это с полмили. Пивная, которая к нам поближе, – только для рядовых. Засим прощаюсь. Спокойной ночи.

– Был я недавно на лекции под названием «Как управлять людьми», – начал Триммер. – Так вот, какую информацию я почерпнул? А почерпнул я следующую информацию: при размещении по квартирам существует три очереди – первая, вторая и третья. При том, что командир не относится ни к одной из них. Офицер-алебардщик не сядет есть, пока не убедится, что последний из его солдат уже ест. Офицер-алебардщик не ляжет спать, пока не убедится, что последний из его солдат обеспечен постелью. – Триммер взял вилку и в глубоком раздумье гнул, пока не сломалась. – Вы как хотите, а я иду в «Гранд». Может, обнаружу в тамошнем меню что-нибудь удобоваримое.

Триммер был первой ласточкой. Едва за ним закрылась дверь, из-за стола поднялись прапорщики. В души некоторых закрались сомнения, а не следует ли заговорить с новичками; впрочем, на тот момент новички уткнулись в тарелки, и вопрос решился сам собою.

– Компанейские ребята, – хмыкнул Сарум-Смит.

Трапеза много времени не заняла. Вскоре алебардщики-новички уже топтались в холле.

– Дядя, давай я понесу твой вещмешок, – сказал Леонард, и благодарный Гай похромал за ним вверх по лестнице.

На втором этаже выяснилось, что все двери заперты. Если верить стрелке, нарисованной на обоях мелом, офицерские комнаты располагались за дверью с надписью «Посторонним вход воспрещен». Уже не посторонние, алебардщики обнаружили блеклый линолеум, лампочки без абажуров и два ряда открытых дверей. Особо шустрые ничего не выиграли – комнаты были совершенно одинаковые, каждая с шестью голыми койками и кипой соломенных матрацев и одеял.

– Устроимся подальше от Триммера с Сарум-Смитом, – предложил Леонард. – Может, здесь? Давай, дядя, выбирай себе кровать.

– Вон та, угловая, – выбрал Гай. На койку плюхнулся вещмешок.

– Сейчас остальные набегут, – предположил Леонард. – Не сдавай позиций, дядя.

В комнату то и дело заглядывали прапорщики:

– Эй, дядя, койки свободны?

– Только три. Я занял место для Эпторпа.

– Черт, а нас четверо. Идем дальше, ребята.

Через секунду из-за соседней двери послышались голоса:

– Вещи не убегут – после разберемся. А то до отбоя выпить не успеем.

Вернулся навьюченный Леонард.

– Я тут подумал, надо для Эпторпа койку придержать.

– Правильно. Где это видано, чтобы двое дядюшек раздельно жили. Э, да тут уютненько. Жаль, не знаю, сколько буду этим уютом наслаждаться. Дэйзи приедет, как только я сниму квартиру. Я слышал, женатых на ночь домой отпускают.

В комнату ворвались трое, со смехом застолбили свободные койки вещмешками.

– Леонард, в паб идешь?

– Дядя, ты как – расположен?

– Я лучше тут посижу. Идите, развлекайтесь.

– Скучать не будешь?

– А то мы такси возьмем.

– Не стоит.

– Тогда счастливо оставаться.

И вот Гай остался один на новом месте. Начал обустраиваться. Ни шкафа, ни стенных полок в комнате не было. Гай повесил шинель на крючок, а расческу, туалетные принадлежности и книги пристроил на подоконнике. Достал постельное белье, застелил койку, свернул одеяло в рулон и запихнул в наволочку – подушек здесь, видимо, не полагалось. Саквояж оставил неразобранным, взял трость и похромал по пустому зданию.

Вне всякого сомнения, комнаты служили дортуарами. Каждая носила название битвы Первой мировой. На комнате, где предстояло жить Гаю, красовалось «Пашендаль». Гай миновал «Лус», «Ипер» (именно в такой орфографической интерпретации) и «Анзак». Обнаружилась еще одна комната, совсем крохотная и без патриотического названия, об одной койке и с комодом. Вероятно, здесь жил учитель. Комната показалась Гаю роскошной. Он сразу повеселел. «Пускай дураки в тесноте ютятся да вещи на подоконник складывают, – подумал Гай. – А бывалый солдат всегда со знанием дела проведет рекогносцировку и сориентируется на местности». Гай вернулся в «Пашендаль», взял вещмешок и поволок по линолеумному коридору. А потом вспомнил, как Леонард втащил этот самый вещмешок на второй этаж, как предложил ему первому выбрать койку. До Гая дошло: перебраться – значит променять расположение товарищей на сомнительный комфорт, снова противопоставить себя коллективу, что неоднократно происходило в военном городке, побрезговать суровой армейской дружбой. Гай закрыл дверь учительской спальни и побрел обратно в «Пашендаль».

И продолжил обход. Здание освободили, вероятно, еще на летних каникулах. На втором этаже была комната гигиены – рядами стояли ванны, разделенные только перегородками, без дверей. На первом этаже отыскалась раздевалка со множеством настенных крючков и умывальников и с одним душем. Доска объявлений шелестела списком крикетной команды. Несколько комнат оказались заперты – вероятно, в них квартировал директор. Имелась и учительская – дубовый книжный шкаф, ныне пустой, сигаретные оспины на каминной полке, треснутая мусорная корзина. На двери, ведшей в кухню и подсобки, мелом значилось: «Рядовой и сержантский состав»; за дверью играло радио. В холле тоже был камин; к нему прислонили столешницу, разделенную пополам меловой чертой; справа значилось: «Приказы-инструкции», слева – «Текущие распоряжения». «Приказы-инструкции» включали типографские правила затемнения и защиты от газовой атаки, а также отпечатанные на машинке алфавитный список и распорядок дня. Из последнего Гай почерпнул, что подъем в семь ноль-ноль, завтрак в семь тридцать, построение и занятия в восемь тридцать, обед в час дня, построение и занятия в два пятнадцать, чай в пять, ужин в семь тридцать, а при наличии отсутствия особых указаний офицеры свободны с пяти вечера. Текущих распоряжений не обнаружилось. Зато напротив камина висел холст в сложносочиненной позолоченной раме, невероятно громоздкий, вообще непонятно как прошедший в двери, бог знает где – и зачем – добытый. На холсте был запечатлен морской пейзаж, донельзя унылый – горизонт оживлялся полудюжиной рыбацких шлюпок, передний план – росчерком автора, размашистым и неразборчивым. Гай прислонился к старорежимной железной батарее и, к своему удивлению, обнаружил, что она греет. Правда, батарея работала исключительно на себя – уже на расстоянии ярда тепла не ощущалось совершенно. Гай представил добрую сотню малышей в тесных брючках, с аденоидами и цыпками, ежедневно устраивающих возле батареи потасовку; а может, право сидеть на теплом имели только старшеклассники да члены крикетной команды. Отсутствие людей играло на обобщение; в данной конкретной школе Гай видел квинтэссенцию учебных заведений соответствующей руки, вычитанных из многочисленных реалистических романов. Итак, дано: школа для мальчиков. Ни о прогрессивных методах преподавания, ни о материальном благополучии речи не идет. Среди учителей текучка – прибывают с намерением перековать систему, уезжают с проклятиями; половина учеников принята за сниженную плату, причем сниженную тайно; ни один не тянет на стипендию, не имеет перспектив поступить в приличную частную школу, не ездит на День выпуска и никому не рассказывает о школьных годах, ибо воспоминания заставляют содрогаться от стыда. Уроки истории обставлены со всем патриотическим пафосом, стимулирующим молодых учителей к упражнениям в остроумии. И последний штрих – отсутствие школьного гимна. Всем этим буквально пахло в стенах Кут-эль-Имары; Гай сам себе казался ищейкою, взявшей отвратительный след.