Ивар Рави – Прометей: каменный век (страница 3)

Только сейчас обратил внимание, что нет интернета. Озабоченный фокусами со связью и отсутствием знакомого ландшафта, я не пробовал войти в интернет раньше.

– Михаил, интернета нет!

Если связь могла пропасть по технической причине, то спутники вращались на орбите, не могло же их что-то вывести из строя. Оборудование на МКС не пострадало и функционировало в штатном режиме.

– Макс, какие мысли приходят тебе в голову? – Михаил успокоился и, видимо, хотел проанализировать ситуацию.

Я вспомнил «Машину времени» Герберта Уэльса и выдал первое, что показалось логичным:

– Мы или в будущем, через огромное время и видим Землю без следов человечества, либо мы в прошлом, еще до признаков цивилизации. Есть еще вариант, что это параллельная Вселенная, и мы видим двойник нашей планеты.

На этот раз Михаил не стал стебаться и, немного подумав, уверенно сказал:

– Мы в будущем, человечество, скорее всего давно покинуло Землю, наверное из-за климата. Мы уже жили при критических нормах углекислого газа в воздухе и каким-то образом мы перенеслись на сотни, тысячи или десятки тысяч лет вперед. А наши потомки сейчас, вероятнее всего, живут на Кеплере или на Проксиме Центавра, в зависимости от уровня прогресса в то время, когда они были вынуждены покинуть Землю.

– Михаил, а может мы в прошлом?

– Время нельзя повернуть вспять, если скачок во времени, то только вперед.

– А параллельная Вселенная?

– Еще Хокинг доказал, что если бы они существовали, то нельзя попасть из одной в другую, именно такая невозможность и могла допускать само такое существование. Его объяснение было мне непонятно, но выглядело логичным. Таким образом, получалось, что мы сделали скачок во времени.

– Михаил, то свечение, через которое мы пролетели, ведь после него все изменилось?

– Мне на ум приходит единственное логическое объяснение – это была «кротовая нора».

Михаил подлетел ко мне и продолжил:

– Это конечно теоретически, но существование таких «кротовых нор» впервые было озвучено еще очень давно. И согласно авторитетным ученым именно такие «червоточины» позволяют путешествовать в пространстве и времени.

Михаил замолчал, но спустя пару минут воскликнул:

– Если мы доберемся до своих потомков, мы знаменитости, Макс! Мы первые кто прошел через кротовую нору!

– Если это не параллельная Вселенная, – возразил я, не готовый так быстро отказаться от своей теории.

– О параллельных Вселенных ученые даже не спорят, а что касается «кротовых нор», то в этом вопросе есть много теоретически проработанных гипотез. В любом случае сейчас нам надо думать, как быть дальше и какие действия предпринять. Так что работаем в штатном режиме, пока в голову не придет умная идея.

Михаил оттолкнулся, вернулся за главный дисплей и начал просматривать параметры телеметрии станции.

Он рассуждал здраво, снова становясь похожим на самого себя, опытного тридцатидвухлетнего руководителя миссии. Стадия торга неизбежного повлияла на него положительно, это вновь был умный целеустремлённый человек. Теперь он торговался со временем, из всех трех вариантов, предложенных мной, перемещение в будущее оказывалось благоприятным по ряду причин.

У нас, по крайней мере, оставалась мизерная надежда, что наши потомки, бороздящие космос, смогут нас спасти, если только суметь подать им сигнал. Идея эта пришла в голову Михаилу, однако именно я вспомнил, что у нас много солнечных панелей, есть переменный ток, преобразованный из энергии солнечного света, и есть, наконец, свет, ведь световые сигналы подавались людьми еще в каменном веке с помощью костров. Михаил оценил идею как «умную» и рожденную симбиозом двух интеллектов на орбите прародины человечества. Мы с энтузиазмом принялись ее реализовывать.

– Значит, так Макс, у нас есть два варианта, немедленно садиться на планету, или попробовать отправить в космос радиосигнал. Сесть мы всегда успеем, но вначале надо попробовать подать сигнал. если мы в далеком будущем, вполне вероятно, что сигнал смогут отследить. И даже после приземления, нас можно будет найти. – Мне нечего было возразить на такое, было сожаление, что не связался с ЦУПом, прежде чем мы пересекли область аномалии.

Следующие несколько дней, мы занимались созданием радиосигнала, способного послать в глубины космоса сигнал SOS обычной морзянкой. При этом оба совершенно напрочь не хотели думать, сколько сотен лет сигнал может идти, если человечестве обитает где – то в глубинах Вселенной. Работал в основном Михаил, имевший знания в радиотехнике, а я приносил и подавал нужные предметы.

У нас был запас еды почти на два месяца, при том, что нас должны были сменить через сорок дней, но это жесткое правило на МКС – запас всегда должен превышать потребность. Михаил предложил урезать рацион и растянуть его на три месяца, даже если наши потомки получат сигнал, то неизвестна скорость их кораблей и сколько им придется лететь. Все это было вилами по воде писано, но более умных идей у нас просто не было. Будет обидно, если мы умрем от голода, не дождавшись помощи.

В последующие дни я с неизменным упорством фотографировал планету, но, увы, никаких следов человечества не обнаружил. Не было также писка в эфире и вскоре мы перестали надеяться, что это авария или просто сбой. Мы были одни на орбите планеты, и нигде не было даже намека на присутствие человека. Ни на Земле, ни на орбите не было следов спутников при триангуляции. А ведь на разных орбитах над планетой вращаются тысячи спутников, запущенных людьми в разные годы.

На седьмой день при пролете через «кротовую нору» Бог не сотворил нам людей, но маленький камешек из космоса сотворил настоящую беду. Пробив две секции солнечных панелей по правому борту, камешек разнес и радиаторный модуль. У нас было еще два радиаторных модуля и потерю одного можно было перенести, но уровень жидкости на станции стал понижаться. Вода всегда дефицит на МКС. Неограниченный запас нельзя взять, а организму всегда нужна жидкость, поэтому моча очищается, фильтруется и вновь поступает в общий объем воды. Каждая капля, вытекающая из разбитой радиаторной, укорачивает наши дни.

Радиаторная расположена так, что если войти через шлюз со станции, то половина кислорода пропадет, просто нет возможности перекрывать модули. Работать можно только с внешней стороны. Михаил облачился в скафандр и, когда шлюзовая камера открылась, он начал пробираться к месту повреждения. В прошлый его выход в открытый космос с нами на связи был ЦУП, координируя наши действия. На МКС есть скафандры и есть специальный ранец «Установка для перемещения и маневрирования космонавта» с резервом работы до семи часов. Но есть облегченный вариант выхода в открытый космос без УПМК, когда требуется мелкий ремонт и проводится на он непосредственно на поверхности, без перемещения в космосе вне поверхности станции.

Только после его выхода я вспомнил, что оба скафандра ранее уже использовались и запас кислорода в них был ограниченным. Связавшись с напарником, я напомнил ему об этом, но он просто отмахнулся, заверив меня, что работы там на пару минут.

В тот день все шло не по инструкции. Выходить в открытый космос даже на минуту с неполным запасом кислорода категорически запрещено. Я еще раз напомнил про инструкцию, но в ответ услышал совет, куда и как далеко мне идти.

Сейчас станция летела над освещенной стороной планеты, надо было торопиться всё закончить до пересечения границы тени. Я отслеживал действия Михаила по камерам, вот он уже миновал первую поврежденную панель солнечных батарей, поравнялся со второй, но тут страховочный трос запутался в поврежденных секциях.

– Стой, – скомандовал я, – трос зацепился за панели.

Михаил обернулся, увидел, что трос змейкой проскользнул между панелями и создал там реальную головоломку. Его рука потянулась к карабину.

Поняв его намерение, я почти проорал:

– Даже не думай отстегивать!

– Не ссы, это просто на всякий случай страховка, меня держит гравитация, – он отстегнул трос и миновав вторую секцию, шагнул к радиаторной переключая обзор на своем скафандре.

Теперь я видел дырку в стене радиаторной размером с куриное яйцо. Таких крупных камешков не было за всю историю полетов в космос. Михаил, повернув колесо затвора налево, открыл шлюз радиаторной. В этот момент изображение его скафандра на камере размыло и пошатнулось.

– Что случилось, – спросил я в микрофон, чуть не срываясь на крик.

– Вода закипела, ничего не вижу, – последовал ответ, а затем громкое: – Твою мать!

С внешней камеры я увидел, как со стороны радиаторной он плывет, из открытого шлюза радиаторной вылетали белые льдинки, по крайней мере что-то похожее на льдинки. Михаил миновал первую секцию солнечных панелей, едва не ухватившись за торчащий конец.

– Порядок, сейчас стабилизирую положение и вернусь к радиаторной, – его голос был напряженный, но без паники.

Я так и не понял, что случилось. Может он неправильно оттолкнулся? Или сама Станция изменила положение в пространстве? Через секунду я услышал нервный голос напарника:

– Макс…

Кинувшись к монитору, я заметил, как Михаил отдаляется от края станции, совсем медленно, но верно. Это опровергало все, что я знал о теории гравитации. Времени терять было нельзя. Проскользнув по стенам, я добрался до гермошлюза модуля «Bishop», через который вышел Михаил.