Иванов Дмитрий – Барин из провинции (страница 10)
Утром завтракаем. На этот раз – в обеденном зале самой гостиницы. Оказалось, что завтрак включён в стоимость номера – уже не так обидно за большие деньги, что были уплачены. И, надо сказать, на нас тут не экономят.
На столе: белый хлеб, калачи, сливочное масло в стеклянной баночке – одной на всех. Сыр, сметана густая, деревенская (а какая она ещё может сейчас быть?) – в глиняной плошке. У меня и у Ольги – омлет с ветчиной. Владимир ест гречневую кашу с маслом и заедает холодной телятиной. А Тимоха заказал себе жареные колбаски, которые принесли ещё скворчащими на большом блюде. Подали также зелень – в плетёной мисочке. Тоже одну на всех. Пьём каждый своё: я – кисель, остальные – чай. Во вчерашнем кафе такая трапеза стоила бы нам четыре, а то и все пять рублей. А тут – входит в счёт.
Напротив нашего столика за завтраком устроился постоялец – сухопарый дядя лет сорока, с простоватой, но не глупой физиономией. По всему видно – не москвич. Одет опрятно: сюртук приличного кроя, при себе трость. Шляпа снята и положена рядом, аккуратно, как у человека, привыкшего к порядку.
Он чинно завтракает и одновременно читает газету – кажется, «Московские ведомости». Глаза бегают по строкам, губы чуть шевелятся, в одном глазу поблескивает монокль, другой прищурен.
Поев, дядя встаёт, неторопливо вынимает монокль, прячет его в нагрудный кармашек жилетки и собирается уходить, оставив газету на столе.
– Уважаемый, разрешите газетку вашу взять, почитать новости, – окликаю я его, когда он проходит мимо нашего столика.
– Так она за среду прошлую… Но отчего нет? Я всё, что хотел, прочёл, – небрежно кивнул мне дядя, торопясь на выход.
Тимоха услужливо приносит мне листки сероватой, плохого качества, бумаги. Шрифт крупный, всего четыре полосы текста.
МОСКОВСКІЯ ВѢДОМОСТИ
Недорого ведь, надо будет выписать! А новостей тут много… Пропускаю мусорные, вроде:
Официальные новости тоже мне ничего не говорят.
ВЫСОЧАЙШІЙ УКАЗЪ:
РАСПОРЯЖЕНІЕ:
А вот это уже интересно!
АФИША МОСКОВСКИХЪ ТЕАТРОВЪ:
Трясу башкой, чтобы все «яти» и твёрдые знаки оттуда вылетели и мозг, наконец, начинает нормально воспринимать печатную информацию. Дальше пошли объявления.
ПРОДАЕТСЯ:
БЛАГОДАРНОСТЬ:
НАЙДЕН:
Были в газете и стихи. Как по мне, неважнецкие. Автор предпочёл остаться инкогнито и, скорее всего, за публикацию заплатил.
А я, тем не менее, зачитался. Мои спутники уже откушали и сидят, поглядывают в мою сторону с лёгким укором. Видно – ждут, когда я, барин, соизволю закончить и поехать смотреть свой дом. Ну а Ольгу обещался доставить к подруге – благо, нам по пути.
– Я вернусь к двум, чтобы освободить нумер. Если вас не застану, напишу записку, – сообщает, выходя из кареты, Ольга.
А неплохо у неё подруга устроилась: особняк в два этажа, да ещё и в самом центре Москвы. Высокая кованая ограда, украшенная причудливыми завитками и вензелями. У входа стоит привратник. Не сторож, а именно привратник – человек, который знает, кого пускать, а кого вежливо разворачивать.
– Мы тоже к двум вернёмся, – говорю. – Буду искать жильё… подешевле.
Мне неловко, что я снимаю с довольствия Ольгу, но она к этому относится с пониманием. Как, впрочем, и Владимир – тот вообще принимает всё с солдатским равнодушием. Чего уж говорить про Тимоху: этот скряга с самого начала считал мои траты на гувернантку лишними.
Никольская улица тоже, надо сказать, имеет свой лоск. Начинается она от Никольской башни Кремля, где расположен Заиконоспасский монастырь – вроде как там какое-то учебное заведение имеется. Название своё улица получила от монастыря Николая Чудотворца, который стоит ближе к Лубянке. Рядом и Московский университет, поэтому на улице много книжных лавок, трактиров. Есть и кофейни.
Проезжая по мощёной улице, читаю вывески – одна другой занятнее: «Книгопродавец Иван Глазунов», «Французская типография», «Чай и кофе в высшем вкусе», «Кружевныя изыски и товары дамскаго удовольствия», «Порядочный обед за полтину» – что бы это ни значило. Дома встречаются и каменные, и деревянные, в основном – двухэтажные, с мезонинами и резными балкончиками. А мой, напомню, – одноэтажный. Пытаюсь понять, где он – этот мифический дом. Номера на домах хоть и есть, но 14-го нигде не вижу. Придётся брать «языка».
– А на что тебе, молодой человек, Никольская четырнадцать? – пробасил неторопливо шествующий по улице громадный дядя с тростью в руках – важная персона судя на морде.
– В гости заехать хочу, – бурчу я, не особенно желая вдаваться в подробности перед первым встречным.
– В гости? Тьфу ты… к этим христопродавцам, что ли? Вон он, сзади тебя. Проехал ты его, – дядя со мной разговаривать больше не желает.
Да точно – домик имеется. Правда, почему-то в два этажа. Хотя… если приглядеться – второй этаж деревянный, и явно надстроен не так давно. Сам участок, надо сказать, не так уж и мал и вполне приличный. Ограда – частокол, невысокий, но добротный, всё аккуратно. А вот ворота – впечатляют. Мощные, широкие, занимают, пожалуй, не меньше половины всего, отведенного под дом номер 14 места. Метров двенадцать, а может, и все пятнадцать в длину. А вот насколько участок уходит вглубь – не скажу, с улицы не видно. Надо заходить, смотреть.
Впрочем, по Никольской дом этот, конечно, не самый большой и не самый богатый. Но не убогий. Такой… крепкий середнячок.
Спешиваюсь и стучусь в ворота.
– Кого там нелёгкая принесла? – старческий женский голос раздался через мгновение после стука, словно меня тут ждали.
Глава 8
– Не бойся, не гости, – подпустив веселости в голос, кричу я.
– Мама, кто там? – раздаётся ещё один женский голос, помоложе. Кто говорит – не видно: частокол хоть и невысокий, но плотный, и двор скрывает. К тому же у самого забора растут два дерева, ветвями богатые. Не такие, конечно, величественные, как дуб у Толстого, но тоже ничего себе – вполне раскидистые. Кстати, хоть я и помню, о чём книга, украсть идею не получится – ведь сюжет сюжетом, а авторский слог рулит! Тут без вариантов.
– Орёт ктоть… гость, говорит.
А бабка ещё и глухая!
Через пару мгновений в воротах скрипит калитка и показывается сморщенная старушечья голова в платке. В руках у старушки клюка, а на носу… очки.
– Тут барин какой-то… – бурчит она, щурясь на меня поверх очков. – На карете. Карета облезлая… грязная. Барин одет дурно, в мятое. Чего надобно?
Окуляры бабка нацепила не зря: за пару секунд отметила всё – и облупленную карету, и пыль на сапогах, и особенно мой неглаженный сюртук, в котором на почтенного господина я похож был мало.
Отодвигаю старуху и захожу к себе во двор. Бабка крикливая, но легкая и, судя по всему, хоть и мещанка, почтением ко мне, «белой кости», не преисполнена.
– Куда прёшь, окаянный! Поди прочь! Дочь, зови Михаила! – кричит бабка в сторону сеней.
– Тетка Марья, я в погребе, – раздался низкий голос откуда-то позади дома.
«Тетка Марья» – это, наверное, и есть Мария Ивановна Толобуева, подруга Анны Пелетиной.
– Привет тебе, старая, от Анны Пелетиной. Знаешь такую? – весело спрашиваю бабку, на всякий случай поглядывая за спину – вдруг кто с улицы придёт?
– Так бы сразу и сказал… Чаво, не померла она ещё? – поправляет слетевшие с носа очки бабки и уже спокойным голосом кричит дочке:
– Дочь, не надо Михаила. Это от моей подружки гонец. С чем тебя прислала Аннушка? Здорова ли? Чего молчишь?
– Две новости: одна, как водится, хорошая, а вторая – плохая. Хорошая – подруга твоя жива, а плохая – дом и участок она мне продала. Купчая у меня на руках. Так что думаю: сразу идти в околоток или дать вам день на выезд?