Иванна Флокс – «Весомый» повод для скандала (страница 10)
— Отказываться от еды — не выход, дочка. В ней сила и здоровье. Ты всегда была такой цветущей. Я не хочу, чтобы ломала себя из-за слов какого-то невоспитанного щенка! Арманд…
И только сейчас я поняла, к чему клонит граф. Отец Элайны искренне решил, что причина таких перемен в отпрыске семьи Де Рош. Горячая волна возмущения подкатила к горлу, но я сдержала ее. Гнев сейчас стал бы лишь подтверждением его опасений.
— Папа, это мое личное решение, и оно продиктовано только заботой о себе, — я посмотрела прямо в глаза родителя, надеясь, что он увидит в них не боль отвергнутой невесты, а решимость девушки, взявшей контроль над своей жизнью. — Поверь мне. Арманд Де Рош и его мнение совершенно меня не волнуют. И я прошу сменить тему. Лучше расскажите мне вот что… — немного неуклюже я перевела разговор, чувствуя, что это единственная возможность разрядить обстановку. — Вам случаем ничего не известно о неком Люциане дэ’Лэстере?
— Герцог Люциан дэ’Лэстер? Лично не знаком. Но слышал о нем, — нахмурившись, кивнул отец. — Шепчутся, что человек он с темным прошлым и смутным происхождением, но король явно ему благоволит. А почему ты спрашиваешь?
— Хм… я бы не сказала, что он так плох, — задумчиво пожала плечами, вновь сосредоточив внимание на графе Делакур.
— Элайна, что ты не договариваешь? Почему вдруг заинтересовалась этим молодым человеком? — казалось, отец не на шутку забеспокоился.
Вероятнее всего, он боялся, что я, еще не оправившись от одного позора, тут же кинусь в другую сомнительную авантюру.
— Папа, все хорошо. Просто сегодня… То, что я рассказывала про мальчика и аристократа, который помог его вытащить… Так вот, этим аристократом оказался герцог дэ’Лэстер. И он… забрал ребенка с собой, — с волнением вспоминая худенького, перепуганного малыша в рваной грязной одежде, в который раз пожалела, что позволила увезти его. Душа была не на месте. — Я просто хочу убедиться, что с мальчишкой все в порядке. Судя по его виду, он и так натерпелся немало. Мне неспокойно. Пусть герцог дэ’Лэстер и вызывает положительное впечателние, доверять можно лишь себе.
Лицо отца смягчилось. Моя просьба звучала благородно и по-человечески, а не как каприз влюбленной девицы.
— Понимаю. Очень похвально. Хорошо, я наведу справки. Если будет нужно, лично навещу этого молодого человека и узнаю о судьбе мальчика…
Я кивнула, чувствуя странное облегчение.
И в этот момент в дверь постучали, прерывая нашу беседу. На пороге оказался дворецкий дома Делакур — Бертран.
— Прошу прощения за беспокойство, ваше сиятельство, миледи, — он обратился к хозяевам дома, а затем его взгляд упал на меня. — Для леди Элайны прислали… дары.
Я насторожилась, смотря на мужчину в замешательстве. — Дары? От кого?
— Привезли из дома Де Рош, миледи, — тихо произнес Бертран.
Воздух в столовой застыл. Мать резко, возмущенно выдохнула. Отец медленно поднялся из-за стола, его лицо стало каменным.
Не успел Бертран закончить, как в столовую начали входить слуги. Они несли охапки белых роз, их сладкий, удушливый аромат мгновенно наполнил комнату, смешавшись с запахом еды. За цветами последовали изящные коробки, перевязанные шелковыми лентами. Гора из пестрых, кричащих лицемерием подарков росла с каждой минутой.
Я сидела, не двигаясь, с холодным скепсисом разглядывая эту лживую попытку… А что за попытку? Чего добивался отправитель?
Мне было известно достаточно, чтобы понимать — Арманд Де Рош не из тех, кто будет стараться ради девушки… тем более ради той, о которой позволил себе высказаться столь резко.
«Значит остается лишь одно… Ему что-то нужно!» — тут же пришло осознание.
Я наблюдала за паломничеством, не говоря ни слова. В груди лишь клокотала тихая ярость. Последней вошла группа слуг в ливреях с чужим гербом — гордый олень на лазурном поле. Де Рош.
Один из них, старший лакей с надменным лицом, склонился в почтительном, но исполненном скрытого высокомерия поклоне. — Ваше сиятельство… — поприветствовал он родителей, переводя взгляд на меня. — Миледи Элайна Делакур! Граф Арманд Де Рош просит передать вам эти скромные дары в знак своего глубочайшего восхищения и раскаяния. Он надеется, что вы соблаговолите принять их и простить его несвойственное джентльмену поведение, вызванное досадным недоразумением. Также он молит вас о снисхождении и возможности объясниться лично.
Я медленно поднялась. Платье, все еще казавшееся чужим и странным, зашелестело вокруг ног. Подойдя к горе коробок и цветов, провела по ним рукой, задевая голубую ленту.
«Белые розы. Символ невинности. Какая насмешка!»
Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
Гордо расправив плечи, я обернулась к лакею, с холодностью, присущей оскорбленной женщине, заговорила спокойно и сдержано, контролируя каждое слово:
— Бертран, — обратилась к дворецкому, не сводя глаз с чужого слуги, — прошу вас проследить, чтобы этот мусор немедленно вынесли из дома! — указала я на груду подарков. — Но прежде проводите незваных гостей.
Лицо лакея вытянулось от изумления. Он явно ожидал другой реакции.
— Но, миледи… Граф…
— А своему графу, — перебила я его, и мой голос зазвенел сталью, — передайте дословно. Я не нуждаюсь в его извинениях. Не знаю, зачем они ему понадобились. Он сам прилюдно отказался от чести стать моим супругом, за что благодарю его. Но теперь я не намерена тратить свое время на неотесанного хама, забывшего о собственном достоинстве и правилах приличия. Дверь — там.
Глава 11. Жестокая реальность
Огонь в камине плясал, отбрасывая на стены гостиной причудливые тени, которые казались живее и честнее, чем большинство обитателей этого города. Я сидел в глубоком кресле, уставившись на языки пламени, но видел не их. Перед глазами стояло худенькое, испуганное лицо с большими темными глазами.
Семья Лакруар оказалась редким исключением в этой паутине аристократического лицемерия. Они предоставили нам не просто крышу над головой, а целое гостевое крыло, обеспечивая идеальное прикрытие и демонстрируя ту самую преданность короне, о которой король говорил с таким уважением. Их искренность подтвердилась сегодня, когда я, извинившись за беспокойство, привел в столь безупречный дом грязного, промокшего беспризорника. Герцогиня, женщина с умными, добрыми глазами, не выказала ни капли высокомерия, брезгливости или раздражения. Ее реакция была мгновенной и практичной: теплая ванна, чистая одежда, еда и лекарь. В участии аристократки не наблюдалось показного благородства — лишь искреннее желание помочь.
Но даже гостеприимство герцогской семьи не могло развеять тяжелый камень, лежавший у меня на душе. Камень, оставленный словами маленького Бадена.
Смотря на танцующее в камине пламя, я впился пальцами в подлокотники кресла и вновь утонул в воспоминаниях, слыша в голове тихий, робкий голос ребенка, пережившего слишком много для своего возраста. Ему было от силы лет шесть… Но глаза, эти глаза. Они повидали столько боли и предательства, со сколькими столкнулся далеко не каждый взрослый.
Комната, выделенная для мальчика, была уютной и теплой. Он сидел на краю большой кровати, укутанный в мягкий халат, который казался на нем огромным. Его темные волосы еще не высохли, а на щеках играл румянец после горячей ванны. На коленях парнишки лежала принесенная мной тарелка со свежими булочками, как та, из-за которой он едва не утонул. Я намеренно задержался в городе и, посадив леди Делакур в экипаж, отправился в пекарню, игнорируя мокрую одежду.
Теперь же сидел напротив маленького воришки, на низком табурете, чтобы быть с ним на одном уровне. Маркус стоял у двери, его обычно насмешливое лицо выглядело серьезным.
— Кушай не спеша, — мягко сказал я. — Они твои. Никто не отнимет.
Мальчик посмотрел на меня с недоверием, затем его взгляд снова упал на булочки. Он схватил одну и впился в нее зубами с такой жадностью, словно не ел неделю, хотя я точно знал, что ранее его сытно накормили. Ребенок не жевал, а глотал куски, зажав остальное в кулаке так крепко, что костяшки побелели.
«Голод… Мальчик не понаслышке знает, что это такое…» — с тоской подумал я, вспоминая собственное непростое детство. В этом маленьком сорванце я видел свое отражение, отчего становилось лишь больнее. Времена менялись, а дети снова и снова оказывались в тяжелых обстоятельствах, вынужденные выживать.
— Как тебя зовут? — спросил его, когда первая булка исчезла.
— Баден, — прожевал парнишка, крошки посыпались на его колени, отчего ребенок стушевался, словно ожидая, что его отругают.
Но я намеренно проигнорировал эту мелочь, продолжая диалог.
— Красивое имя. Баден, где твоя мама?
Он замолчал, его глаза потускнели. Пальцы еще сильнее сжали вторую булку. — Мама… Мама умерла. Кашляла, кашляла… а потом уснула и не проснулась. Это было давно.
«Давно? Год назад… два… для столь маленького ребенка несколько месяцев — невероятный срок…»
— А папа?
Лицо Бадена исказилось от страха и ненависти, столь сильной, что сердце у меня сжалось. — Папа… папа сказал, что я мешаю и он не может меня кормить. Потом пришел дядя, чужой, он пах странно. Папа взял у него монеты… много монет… а странный господин схватил меня за руку и увел. Говорил, что я буду работать у него далеко-далеко.