Иван Вологдин – Война орденов. Время Орды (страница 48)
— Можно, конечно, и выбирать уровень рабства, но можно биться против него, за свою свободу, не жалея живота! — наперекор атланту вспыхнул я гневной тирадой.
— Вот от этого я и хочу тебя предостеречь, мой дорогой друг и враг. От бесполезной борьбы. Покорение целого мира мною и моими потомками — всего лишь вопрос времени. У меня оно практически неисчерпаемо и я всё равно завершу начатое, с монгольской конницей, немецкими рыцарями или японскими самураями, без разницы, но завершу! А посему — живи тихо, Гамаюн. А коль хочешь славы или достойного дела, то милости прошу под моё начало. Теперь ступай и помни, что я был добр к тебе, но могу поменять гнев на милость, если ты станешь чересчур силён. Я мог бы уничтожить тебя сейчас, но надеюсь на благоразумие будущего союзника. Повторюсь — не предпринимай ничего, что я бы принял за вызов!
Я ничего не говорил и молчал, обдумывая его слова. Сет, не дождавшись ответа, пришпорил коня, направившись в сторону Каракорума. Когда разрыв между нами достиг нескольких метров, он обернулся:
— Да, и вот что еще, Гамаюн. Не увлекайся с телепортацией. Магия не ваша, не гиперборейская. Полного мгновенного перемещения не бывает. Часть сил и часть астрального тела всегда остается в том месте, откуда совершена телепортация, вот только у атланта оно самовосполняется, а у гиперборейца носит необратимый характер. И чем дальше расстояние, тем критичнее изменения в кристалле души. Как видишь, даже я не злоупотребляю этой магией! Ну, пошла!
Атлант пришпорил коня, и на скорости миновав моих спутников, быстро уносился вдаль, напоминая черного ворона в своем развевающемся плаще.
— Много же у тебя в Орде знакомых, — подмигнул мне Ярополк, приблизившись для разговора, — особенно необычных.
— Я сам в шоке, Ярополк. По мне было бы лучше, если бы оных встреч было меньше или бы они происходили в тот момент, когда я готов к ним.
— Враг? — всё понял старый ведун.
— Еще какой, отче. И оружие, на которое я возлагал тщетные надежды, оказалось недейственным совершенно!
— Ой, ли? Он сказал? — махнул он головой в сторону Сета, превратившегося в точку, — так может это он тебе брешет. Покажи, о чем речь идет!
Из рук в руки, не сбавляя ход, я передал старцу древний клинок.
— Хм, — повертел оружие в руках опытный воин, — и вправду, необычная вещица. Древняя. Правда, встречал я подобные клинки и ранее. За один такой клинок, вынутый из земли, чуть ли не города давали. Кладенцами кличут.
— И в чем же сила этого меча? Я уже, сколько лет владею, а ничего особого не замечал.
— Принять тебя клинок должен. Тут особая сноровка нужна. Слышал я, что Кладенцы, в большинстве своем как сувениры используют. Те воины, которые с ними на контакт выйти пытались в прах обращались. Так что не экспериментируй особо, а то до дому не доедем.
— Хорошо, спасибо отче!
От нового знания стало только хуже. Раньше, никто не смел, обвинить меня в трусости, а теперь что же выходило?
Старый враг, предостерегая меня и угрожая моим близким, фактически заставил усомниться в правильности избранного дела. Совершенно противоречивые мысли тянули голову в разные стороны, то разгоняя кровь и наполняя гневом, то охлаждая и замедляя до состояния зимних ручьев. Теперь еще и меч, который не считал меня хозяином…
Воистину, тот, кто не владеет ничем, владеет всем! Без любви, возможно, мне было и проще. Рискуя только собственным животом, я был бы более спокоен, но теперь, в середине процессии, ехала верхом, избрав мужской стиль передвижения в седле, бойкая и улыбчивая Кана, с улыбкой оглядывая проснувшуюся после утреннего оцепенения и родную степь.
«Что, теперь уже и её винить вздумал? На попятную сдать? Запугали тебя, Гамаюн, словом одним? Позор! Чтобы сказал Ульв, увидев это? Отец не боялся ничего, даже увезти маму из привычной среды обитания в полную неизвестность и сделал всё, чтобы дать ей достойную жизнь, не смотря на сотни знатных вельмож, препятствующих этому» — рассуждал я про себя, невпопад отвечая на слова моих спутников, — «Сегодня же ночью я приручу Кладенец! И это, в случае удачи, будет моим вызовом страшному врагу».
Укутав спящую Кану поплотнее в шерстяное одеяло, я осторожно встал с нагретого места и отправился в степь, где на большом отдалении от костра, сидел дружинник, выставленный в дозор.
Хлопнув бодрствующего воина по плечу, я сказал ему:
— Иди, отдохни, браток! Мне все равно не спиться. За тебя постою.
— Как же можно, князь? При вашем то положении…
— Ну, полно тебе! Мое положение ничем твоего не выше. Спи, иди, пока возможность даю.
Дважды уговаривать уставшего воина не пришлось. Оставив мне копье и сложенный плащ, на котором сидел, дружинник отправился в костру, с наслаждением завалившись на бок прямиком на голую землю.
Дождавшись, пока последняя суета уляжется, я осмотрел ночную степь.
Полнокровный лик большой луны завис над зеленым полотном травы, которая в мертвенном свете казалось скорее бронзово — серым морем, простирающимся до горизонта, чем покровом обычных растений.
Ни души, лишь где-то невероятно далеко, ночной и одинокий волк жалобно выводил песню о своем горе. Стараясь настроиться на нужный лад, не зная, как правильно подойти к клинку, я вынул его из ножен, воткнув в землю перед собой.
Ничем не примечательный клинок. На вид обычное, драгоценное оружие, которых водилось крайне много и в наших землях. Как бы я не подступался к нему, что бы ни пробовал, меч молчал, не удосуживая простого гиперборейца ответом.
С досадой сплюнув в бок, я откинулся назад, уставившись на звезды и вслушиваясь в песню волка. Что там советовал Ульв? Иногда творить шепоток для себя?
Делать было нечего. Дружинника возвращать обратно — это себя не уважать, поэтому ждать смены еще долго. Почему бы не попробовать?
Сходив до костра и достав из переметной сумы стопку жёлтой бумаги, я вернулся на пост и, обмакнув гусиное перо в чернильницу, принялся быстрыми росчерками наносить на черновик рифмы, пришедшие в голову.
Вышло следующее:
Переписав черновики начисто, и поставив крайний знак в последнем четверостишии, я с удовольствием прочитал стихотворение вслух и зажмурился от яркой, белой вспышки, которая расчертила пространство прямо перед моим носом.
— Хорошо… — вздохнул кто-то, являясь предо мною единым, белым кристаллом души, который чувствовался внутри живой вспышки света.
— Кто ты? — спросил я необычное явление, едва прошла резь в глазах.
— Чудак человек… Ты звал меня битый час и теперь, когда я явился перед тобой, не можешь и слова связного произнести? — алый окрас гнева прокатился по сфере чистого света, и она тут же расширилась в размерах, излучая ощутимый жар.
— Кладенец… — с удивлением прошептал я, удивленный таким внутренним содержанием клинка.
— Это общее название, Гамаюн. Величать меня иначе.
— Ты знаешь мое имя?
— Конечно я же много лет следовал с тобой в разные земли и не раз слышал, как тебя называли твои спутники.
— Но как тебя звать?
— Ээ… хитрый какой, — расхохоталась белая сфера, покрывшись желтыми, радостными прожилками, — если ты узнаешь моё имя, то можешь назвать себя моим хозяином. Но у меня уже есть хозяин. И он не твоей крови.
— Твой хозяин мёртв. Тысячи лет назад истлел в земле, — я встал, рассерженный тем, что дух оружия потешается надо мной, — и теперь ты в моих ножнах. И ты пил мою кровь, пребывая в моей груди!
— Ты мне угрожаешь, человечек? — спросил меня дух клинка, сжимаясь в размерах и тут же, яркой вспышкой отшвырнул мое тело прочь.
Я взлетел в воздух и завис там, вопреки всем законам физического мира. Это могло означать две вещи — либо я сошел с ума, либо это был сон.
Переход между явью и навью трудно различим. Мы просто «вдруг» оказываемся на новом месте и обманутому разуму становиться, невероятно трудно отличить подмену и миражи, насылаемые подразумом. Единственный способ — это поймать два мира на несоответствии, заприметив странности. То человек перед тобой обратиться в туман, то ты взлетишь вверх, дабы обойти очередное препятствие.
Обычному мирянину, без нужной практики, обнаружить подвох практически невозможно, но не ведуну, который десять лет был прикован к кровати.
А раз это был сон, то можно было действовать более решительно, не опасаясь навредить Кане и прочим спутникам.