Иван Вологдин – Война орденов. Время Орды (страница 20)

Кем он был? Одним из гонцов, потерявшихся во всеобщей суматохе или молодой княжич, выехавший на охоту с немногочисленной свитой? История об этом умалчивает, как и безжалостно обезличивает тысячи героев страшной эпохи.

Наконец— то дошли. К моменту долгожданного прибытия последние процессы жизни, текущие в моем теле, окончательно остановили ток, позволив мне почувствовать весь тянущий ужас полного отрыва от физической оболочки.

Свалив мое тело возле костра как куль с картошкой, Олег убийственно медленно растер руки, и глубоко вздохнув, протяжно зашептал…

Последнее являлось для меня чуть ли не таким же потрясением, как полное ощущение смерти. Вспыхнув золотым свечением раскрытых ладоней, загорелый дружинник мимолетно прижал их к моей озябшей груди, будто молнией пронзив все мои тела до самого основания.

Я влетел в физическую оболочку настолько быстро, что и не понял, как это произошло. Золотая вспышка, круговерть образов и я снова чувствую ноющую боль измученных мышц и обмороженной кожи.

Судорожно вздохнув, я подскочил на месте, ошарашенно озираясь по сторонам.

Шкура волка, неизменно болтающаяся позади спины, предательски звякнула, выдавая наличие внутри себя важнейшего артефакта, отданного мне в руки лично воеводой Иваном.

— Тихо, тихо! — Олег легко вынул из ножен широкий и длинный кинжал, картинно отразив лезвием блики недалекого костра, — представиться сначала надо, а уж потом скакать как полоумный.

— Олег, я… я… — затараторил я непослушными губами, чем выдал себя с потрохами.

— Олег? — ухмыльнулся южанин, — откуда ты знаешь мое имя? Я вроде не представлялся.

Понимая, что врать сведущему человеку совершенно бессмысленно, я не стал юлить:

— Я шел рядом, Олег. Рядом с тобой и двум твоими спутниками. Если честно, то и молодым сохатым тоже был я…

Южанин громко рассмеялся:

— Я так и понял. Во-первых, я тебя видел краем глаза, как легкую, бесплотную тень, но не спешил тревожить, а во-вторых, лоси так себя не ведут. С чем пожаловал в наш лагерь? Откуда?

— С Рязани.

Последний факт выдал взволнованный ропот в среде вслушивающихся дружинников.

— И что с городом? — изменившись в лице, спросил меня Олег.

— Пал.

— А ты как выжил?

— Ушел ходами подземными.

— Значит, ты струсил? — очень сипло и недобро вмешался в разговор Мирослав.

— А ты поверишь, если скажу, что нет? Меня воевода Иван попросил уйти. Предводитель Небесного Отряда. Может, слышали о таком?

— Может, и слышали, — пришел в себя Олег, удобно усаживаясь на сваленную лесину, — теперь уже без разницы. Садись, странник, обогрейся, угостись, чем богаты. Старшие придут — порешают твою судьбу. А пока будь гостем. Как звать то хоть?

— Гамаюн.

— Чудно. А проще?

— В народе кличут Торопкой…

— Вот это более любо! Садись Торопка, отведай ушицы.

К исходу дня со всех сторон к передовому отряду, нашедшему меня, начали стекаться воины, занимая позиции вокруг разбитого лагеря.

Было видно, как измождены дружинники и простые мужики длительным переходом, стремясь, во что бы то ни стало помочь осажденным Рязанцам в их тяжком труде, не зная о тяжелой участи последних.

О моем присутствии руководителям дружины было доложено заранее, и я с нетерпением ждал встречи с предводителем этого славного воинства, который не заставил себя долго ждать, появившись из лесу в закатном свечении алого Ярила.

Русоволосый великан с длинной бородой, широта плеч которого поражала своей размерностью, спешившись с белого, длинноногого коня, медленно шел по лагерю в сопровождении не менее плечистого и рослого монаха, облаченного в черную схиму до пят, расшитую белыми крестами.

Алый плащ, сливаясь с лучами солнца, будто единое целое, небрежно накинутый на плечи витязя, облаченного в посеребрённую кольчугу, развивался под порывами холодного, студеного ветра.

Все в его образе было исправно, гармонично и ладно: прямой нос, грозные, тонкие, напряженные губы, побелевшие от мороза, благородный, симметричный овал лица.

Гордые голубые очи колко оглядывали подчиненных из-под ровных, ухоженных бровей, выдавая в нем закаленного жизнью мужчину, однако остроконечный шлем, лихо отодвинутый чуть назад, обнажающий непослушные, русые вихры чела, невольно выдавал молодость души предводителя.

Правая рука, облаченная в коричневую, меховую перчатку, беспрестанно сжимала рукоять длинного, прямого меча, который явно весил никак не меньше пары пудов, что опять же недвусмысленно говорило о медвежьей силе хозяина оружия.

Левая рука, не обремененная ничем, импульсивно жестикулировала в такт жаркому монологу, высказываемому старцу, идущим подле.

Схимник был менее многословен и еще более мрачен, чем его молодой, горячий спутник.

В размышлениях он часто наматывал на толстый, узловатый палец конец полностью седой, очень длинной, бороды, в обычном состоянии полностью покрывающей грудь и густым басом выдавал из могучего нутра ясные, холодные советы, в противовес порыву витязя немедленно кинуться на помощь Рязани.

Монах был практически не вооружен и не покрыт броней. Единственным средством защиты, легко переносимая на плече, являлась большая, узловатая палица, маячившая намного выше покрытой головы схимника.

— Полно тебе, Евпатий! — донеслось до моего слуха из уст могучего старика, — люди говорят, что поздно, не поспели! Не устоял град стольный!

— Быть того не может Ратибор! — в словах витязя слышалось истовое, настоящее отчаяние, — верить не хочу даже тебе, мой старый, добрый друг, пока своими очами город оскверненный не увижу! Где боец, найденный намедни?! — видимо не в первый раз зычно огласил он наполняющийся людьми лагерь.

— Здесь он! Тута! — замахал руками Олег, вовремя услышав призывы военачальника.

Словно корабль в бушующем пространстве моря, Евпатий изменил направление движения в нашу сторону, ловко обходя препятствия и суетливых людей.

Я отметил про себя, что ни смотря на размеры, витязь был изрядно проворен, что заранее заставило проникнуться к нему еще большим уважением, чем испытанное подобострастие и робость при первом взоре на его размашистый шаг и грозный взор очей.

Впрочем, и старый монах, не смотря на годы, ни на аршин не отставал от своего пестуна, внимательно высматривая всевозможные опасности, таящиеся в снежной дубраве.

Безусловно, Ратибор обладал даром магии, поэтому быстро оглядев меня с ног до головы еще при приближении, многозначительно усмехнулся в седую бороду, придержав Евпатия за плечо, занимая передовую, охранительную позицию в идущей паре.

Секундное размытие воздуха перед подошедшими мужами на уровне интуиции подсказало мне то, что опытный схимник поспешил выставить свою защиту от любого колдовства с моей стороны:

— Ты, тот юноша, что утверждает, будто-бы был на стенах осажденного города? — спросил меня нетерпеливый Евпатий, при приближении которого стало ясно, что он выше меня на целых полторы головы.

— Да, княже! — выдохнул я, еще не придя достаточно в чувство, после долгой заморозки, для полноценного разговора.

— Чем докажешь? Чем пищу даденную отработаешь? — спросил меня Ратибор, хитро сощурив близорукие глаза.

В долгие пререкания и споры, вступать не было никакого желания, и из складок седовласой шкуры волка я молча вытащил нагрудную пластину воеводы Ивана, очень надеясь, что хоть кто-то узнает особый знак Небесного Отряда.

Узнали сразу. Задумчиво Евпатий опустился на импровизированную лавочку, наскоро сделанную из срубленной березы, внимательно вглядываясь в огненные блики внутри эмблемы сгинувшего братства.

Тяжелое молчание нависло возле костра, но я понял, что больше проверок не будет — мне верят, о чем явно подсказала мгновенно снятая магическая защита, выставленная Ратибором.

— Что с городом? — сурово спросил схимник, видя замешательство своего друга.

— Пал на шестой день. Взяли при помощи осадных машин.

— Как Иван Дикорос пал? — это уже Коловрат, сжав пальцами до металлического стона пластину отряда, пришел в себя, оглядывая меня поалевшими очами.

— Не видел. Он ранен был в живот, долго мучился. В последний раз беседовал с ним на стене. Был Иван очень плох. Наутро был штурм, но я даже не знаю, дожил ли он до него. В любом случае, враг город взял, разграбил и сжег.

— Ты ушел по его просьбе? — продолжал расспрос Евпатий, остановив свой взгляд прямо на моем лице.

— Да, — кротко выдохнул я, надеясь, что этого будет достаточно.

— Верю, — ни смотря на горечь известий, Коловрат нашел в себе силы чуть улыбнуться, — сам то чьих будешь? Как звать?

— Я, Гамаюн, сын Ульва из рода Самославов, но люди зовут меня просто — Торопка, — я поспешил второй частью фразы загладить излишнюю надутость и пафосность первой части.

По тому, как переглянулись Ратибор и Коловрат, я понял, что и фамилия отца им знакома:

— Доброго сына дал Руси старик-Ульв! — Евпатий встал в полный рост, выдавая излишней стремительностью движений жгучее желание как можно скорей занять работой свой спящий меч, — жив, варяг?

— Нет, княже. Погиб на подступах к Рязани…

— Соболезную… а Пелагея?