Иван Васильев – Земля русская (страница 84)
А если хотите услышать звуки, притаите дыхание. Ветерок качнул черные зонтики дикого тмина — донесся сухой, чуть внятный шорох. Вот кто-то трогает тонюсенькую волосяную струну. Это синички перепархивают вдоль опушки с дерева на дерево и тихонько перекликаются: боятся потерять друг дружку. А вот и шаги! Кто-то пробирается целиной сквозь заросли. Это лось вышел на просеку, огляделся, шумно вздохнул и потянулся к молодой осинке…
Посмотрели, послушали — и будет: мороз забирается в валенки. Идите вперед, в сиреневую даль, где сливаются снег и небо. В той дали живут люди, в избах жарко натоплены печи. Вам будут рады в любом доме.
Декабрьское солнце едва переваливает междуречную долину: в десятом часу, долго путаясь в боровых соснах, оно выкатывается из-за Дёржи, а в четыре сваливается за Волгу, прямо в березовую рощу, зажигая ее холодным малиновым пламенем. День ото дня все ниже солнце, все укорачивается его небесный путь.
Однажды почудился мне странный звон, будто далеко за горизонтом ковали кузнецы: утром — за сосновым бором, вечером — за березовой рощей. Назавтра заметил: солнце повторило точь-в-точь вчерашний свой путь. И на следующий. И на третий. Словно привязанное, ходило оно по неизменной дуге, а потом стронулось и поворотило назад, забираясь все выше и выше. Подивился я: да это же деревенские кузнецы приковали концы солнечной дуги к горизонту и задержали светило. И хотя жаром своим оно растопило заклепки, а все же, повинуясь кузнецам, повернуло на весну. Мужикам-то новый хлеб сеять приспело.
Ученые называют это солнцеворотом.
Солнца нет, но тепло и безветренно. По лесу ходят шорохи. Будто зверь сквозь чащу пробирается. А следом белыми столбиками снежная пыль с веток сыплется.
Это не зверь. Это невидимое солнце работает.
Нарядила зима елки в белые шапки, надела на колючие лапы белые рукавицы. Вот и раздевает мартовское солнце деревья. Нагреет солнце хвою — снежная наметь подтает и сваливается вниз. Ветки облегченно качнутся и выпрямятся. А снег вокруг елок весь испятнан, будто медведь наследил.
В февральские оттепели снег на поле осел, и стерня торчит рыжей щетиной. В марте солнце пробуравило вокруг каждой стернинки глубокие круглые дырочки. С пригорка поле похоже на пчелиные соты.
Пройдет весна, на старом ржаном поле поднимется и зацветет клевер. Прилетят сюда пчелы. Они соберут нектар и наполнят соты медом.
Кто у кого позаимствовал соты: пчелы у солнца или солнце у пчел?
В конце февраля дни стояли теплые, а по ночам с черного звездного неба спускался на землю мороз. На земле была весна, она только-только нарождалась — первые ручьи искали дорогу к Волге.
Утром я шел берегом, перешагивая через белые хрусткие корочки. Это мороз перехватил на полпути слабые ручейки, высосал воду, а корочки разбросал по берегу.
Но вот слух мой уловил тихий струистый говорок: какой-то ручей жил, не сдавался морозу. Я подошел поближе. В этом месте бежало к Волге два ручья. Один спускался с высокого берега широким разливом, а другой скрутил свои струи в тонкий жгут и, стремительный и сильный, словно острым ножом, прорезал в дернине узкое ложе. У первого не хватило сил добежать до реки, и он сдался морозу, второй достиг цели, влился в Волгу и каплей своей приблизил день ее освобождения от ледяных оков.
Чуть-чуть пристывшие с ночи серые осевшие сугробы, мелкий, словно просеянный, снежок, безветрие, мягкий заоблачный свет — это мартовское утро вызывает особое состояние души, когда человек способен восхититься немудрящей картиной, вроде темного угла сарая и зеленой припудренной елочки за ним или тихой калитки в еще не пробудившийся дом и простуженно каркающей вороны на черной яблоневой ветке. Все кажется теплым, нежным, добрым к человеку, и, отвечая природе, душа распахивается, выпуская затворенные там суетными буднями чувства высокие и торжественные. В такие минуты человек постигает истину: люди — дети природы, только она дает им чувство прекрасного, без которого человечество не могло бы сотворить не только великих произведений искусства, но даже расписной ложки.
На перекате напротив Усть-Дёржи Волга даже в лютые морозы не замерзает.
Ниже переката лед оторвало ночью, и он ушел незаметно. А верхний был припаян крепко. Даже, когда с бешеной силой нажала вскрывшаяся Вазуза, он коробился, дыбился, но держался. Наконец в полдень оглушительно ухнуло, треск разнесло по окрестным деревням — и лед пошел.
Все население Усть-Дёржи высыпало смотреть ледоход.
Льдины на перекате разгонялись до скорости поезда. С каждой минутой их становилось все больше, уже неслись тесной толпой, обламывая друг дружке бока. Иные не выдерживали, отходили в сторону, в тихие заводи и, покружившись там, вылезали на берег и с берега с ледяным спокойствием смотрели на гибнувших в бешеной круговерти сестер.
Промчался, отшумел ледоход. Успокоилась река. А льдины на берегу все лежали, пока солнце и дожди не растопили их.
Проходя берегом, я иногда останавливаюсь и гляжу на кучи песка, гальки, гниющего тростника — все, что осталось от осторожных льдин…
Влажный мартовский ветер быстро съедает снег. Уже оголились косогоры, над ними весь день стоит белый пар.
Но лес не пробудился. Мокрые, черные деревья ждут тепла. Только лещина да ольха проснулись и выбросили длинные бурые сережки. Им нипочем холодные утренники. Когда солнце заберется в зенит и нагреет сережки, с них при малейшем дуновении ветра слетают крохотные желтые облачка пыльцы.
Лещина — кустарник уважаемый, в урожайную осень щедро одарит и человека и лесного зверя орехом. А ольха… Ну какая от нее польза? Ни гриба под ней не растет, ни ягоды, стоит весь год серая, неприметная, и даже осенью, когда все деревья наряжаются в яркие платья, она тихо роняет грязно-бурую, цвета картофельной ботвы листву. Разве на дрова годится, да и то хорошее полено не вдруг выколешь, ее и валят-то не пилой, а топором с одного замаха.
Но не поленитесь сходить в лес солнечным мартовским днем. Попадете на ольхин праздник. Унизанная чуть красноватыми сережками, стоит она посреди голого леса, точно красавица в серой ярмарочной толпе, — позванивают на груди мониста, сверкают серьги в ушах — вся она, сияющая, празднично счастливая, купается в солнечных лучах, не нарадуется весне.
Побывав на ольхином торжестве, уже не отзоветесь о ней пренебрежительно, весь год будете помнить светлое настроение, подаренное вам невзрачным деревом.
С каждым днем Дёржа ширится, громче шумит на перекатах. Пройдет несколько дней, и река, вобрав воду с полей, выйдет из берегов, станет желто-бурой. Я тороплюсь запастись водой, пока она чистая, хожу с коромыслом по три раза на дню.
Сегодня зачерпываю и думаю: почему один я стараюсь? Почему не запасается деревня? Старожилы лучше меня знают, что в половодье Дёржа настолько грязная, что брать из нее воду нельзя. Несу полные ведра, а у калитки — лужа по колено: чистая, как слеза, снежница. Зачем же я на реку хожу?
А по привычке. Я живу городским представлением: если лужа, то обязательно грязная. А ничего подобного, в марте, когда тают снега, а земля еще мерзлая, вода в луже чистейшая. Деревенские жители это знают и не речную воду запасают, а снежницу.
Сколько полезных знаний и навыков утрачиваем мы в городской благоустроенной жизни!
В марте, когда повеет первым теплом, начинает липа посев. Сильные морозы, вьюжные ветры не смогли сорвать с ее веток семена. А при первом тепле липа сама сбросила их.
Летят по воздуху желтые парашютики. На длинном черенке три-четыре орешка, сверху крылышко, изогнутое под углом. Далеко вокруг разлетаются, весь снег ими усыпан.
Липа не боится сеять в снег. Еще утренники ударят, запорошит парашютики свежим снежком — орешкам нипочем. А вот погонит солнце снег, размочит талая вода землю — орешки и втянутся в рыхлую почву. Набухнет от тепла и влаги семя, разорвет скорлупу — пойдет росток укореняться.
Много, очень много сеет липа семян. А взойдут единицы. А может, и ни одно не взойдет. Какая весна выдастся, на какую почву упадут… Но коль удачный выпадет год, ох как густо вырастут липки — целый лес. Выкапывай их тогда и сажай на улице, в сквере, в парке. Дождешься цвету — медовым воздухом не надышишься!
Ночью был легкий мороз, к утру потеплело, и брызнул дождик. Стылая земля дождь не приняла, он обиделся и заковал землю в тонкий стеклянный панцирь. А солнце взошло и растопило.
Волга выгнула белую спину: лед у берегов припаян крепко, темная снеговая вода идет поверху, а на середине лед вздуло, приподняло.
С низовья на озера летят чайки. Они садятся на белый горб отдохнуть. Серые вороны — хозяева здешних мест — теснят гостей, лезут драться, но чайки в драку не ввязываются: или не хотят ронять своего достоинства, или понимают, что не они здесь хозяева.
Перед скворечней на голой ветке яблони поет скворец. Вчера после долгого перелета он посвистывал робко и устало. А сегодня, отдохнув с дороги, распелся так, что песней навлек грозу. Небо вдруг потемнело и загремел гром — два долгих глухих раската.
«Будет тепло», — подумал я. И ошибся. Ночью навалило чистого рыхлого снега. Вороны кричат гулко и купаются в мягком, как летний тополиный пух, снегу — принимают ванны. У ворон сегодня банный день.