Иван Васильев – Земля русская (страница 77)

Расскажу случай, бывший со мной в Калининской области. Захожу к редактору районной газеты, он прямо-таки кипит возмущением: «Ты посмотри, что делается! Целые рощи сводят! Пни в рост человека, березы валяются, словно засеки. Этак всю землю оголим. Выступи против этого безобразия». Спрашиваю: «А сам-то что же? Или пером перестал владеть? В твоих руках газета». — «Ну да, — говорит редактор, — а потом мне — по шапке. Мне, знаешь ли, дорог партийный билет». А суть в том, что в области два года подряд в сенокосную пору занимались заготовкой веников для скота на зиму. Были брошены на «сеноповал» школы, заводы, учреждения. В азарте аврала уже не ветки ломали, как испокон веков делалось, а спиливали деревья — сводили подчистую целые рощи. Написал я маленькую заметочку в областную газету. Сотрудник отдела отвечает точь-в-точь как районный редактор: «Не рискую. По шапке дадут». Понадобилось выступление двух центральных газет, чтобы эти коммунисты «осмелели»: ну, слава богу, остановили! Что мешало им самим выступить? Робость. Сами себя запугали, нагнали страху: партбилета лишат. А по существу уже перестали быть коммунистами, если видят безобразие и пальцем не шевельнут! Маленький пример, но, по-моему, красноречивый. Слишком часто в устах коммунистов стала звучать фраза: «Не высовывайся, не то по шапке дадут».

Робкий боится критической мысли, он сам не станет подвергать сомнению «руководящее указание» или спущенную сверху схему и подчиненному не позволит, а если подчиненный, непосредственный организатор дела, видит, что по предписанному не получается и пытается поставить по-своему, вот тут уж робкий вовсю проявит власть. Он робок перед вышестоящим, но тверд и смел перед нижестоящим. Робость обеспечивает ему покой, а он очень обожает спокойную жизнь, без волнений и риска. О кресло, в котором сидит такой деятель, как о каменную стену, разбивается идущая снизу деловая инициатива.

Не надо думать, что робкий — это тихий. Скорее наоборот, он любит шумные компании, он изобретателен по части «мероприятий» и «починов», он деятелен в речах, энергичен в указаниях. И — абсолютно глух к тому, что происходит «внизу», что предлагают практики, что диктует непокорное производство. Его робость особого свойства, ее исток материален — личное благополучие, не зависимое от результатов производства, она — чиновничьего происхождения.

Трения между «организаторами» и «управленцами», то есть между теми, кто непосредственно ставит дело, и теми, кто руководит им, особенно ярко ощущают в райкоме партии, ибо он фактически есть первая инстанция, которая в меру возможностей снимает их. Хозяйственник, столкнувшийся с непробиваемой позицией ведомства, идет в райком, и секретари райкома в зависимости от ситуации либо вмешиваются сами, либо «подключают» специалистов. Если посидеть день-два в кабинете первого секретаря и вслушаться в дела, которые приходится ему решать, честное слово, покажется, что сидишь в диспетчерской — столь много разного рода «увязок»! На мой взгляд, именно потому, что хозяйственника на пути самостоятельности поджимают те самые многочисленные трения, он, прежде чем начать что-то, идет посоветоваться в райком. С налету может показаться: вот какие нерешительные работники, каждую мелочь согласовывают, а вдумаешься — э, нет, иная подоплека, они просто хотят заручиться «пробивной поддержкой» райкома, без которой, право же, не всегда ожидает их успех.

Райком партии есть своего рода аккумулятор, вбирающий в себя «заряды» инициативы «низов» и посылающий их «наверх». Когда этих «зарядов» набирается достаточно и они обнаруживают какую-то закономерность, явно обозначают явление, тогда райком, изучив и обобщив, облекает выводы в документ (докладную записку, план-предложение, ходатайство) и направляет в областные органы. Увы, не всегда и не так скоро там, в области, вслушиваются в деловые предложения райкома.

Так что же в итоге: винить или не винить председателя, директора, агронома, инженера — всех тех, кто каждодневно руководит хозяйством, в том, что уровень производства падает, что капитальные вложения не дают скорой отдачи, в том, что нечерноземная деревня все еще не двинулась в гору? Зная людей многие годы, работая с ними бок о бок, я не решусь сказать: виноваты. Это будет противно совести. Я готов поклониться таким хозяевам, как Васягин, Васильев, Чупров, Букашкин. И в то же время хочу повторить: есть и их доля вины. Она — в некотором успокоении, в умалении принципиальности, в недостаточной напористости, в соглашении с мыслью, что обстоятельства сильнее нас. Да, сложная проблема стоит перед древним псковским краем, но разве знал он легкие? Были и посложнее, и все на нашей памяти, на наших плечах. Посильна и эта.

ВЫПУСКНЫЕ ЭКЗАМЕНЫ

В районе проходил слет выпускников сельских школ, четвертый по счету. Все было, как заведено в таких случаях: доклад, речи, приветствия пионеров, вручение путевок под оркестр… Речи, написанные, похоже, под присмотром учителей, читали по бумажкам, звучали они излишне возвышенно, но ребятам было простительно: событие все-таки большое, не переход из класса в класс, а вступление в жизнь. Настораживала не заданность мероприятия — так, наверно, и должно быть, — а то обстоятельство, что доклад и речи звучали на один мотив: оставайтесь в деревне  р а б о т а т ь. Звали на работу. И лозунг со сцены трубил: «Хвала рукам, что пахнут хлебом!»

В перерыве слета зашел у нас с Прокошенко разговор.

— Неужели нужда  т о л ь к о  в руках?

Он понял с полуслова.

— Думал об этом. Поворот надо делать, да. Необходимость назрела. Но… Не готовы мы сейчас, на этом слете, сказать ребятам: становитесь бойцами! В общих словах, конечно, можно, но лучше — конкретно. Чего хотим от ребят? В каком направлении править их энергию? А главное — учить борьбе…

В Великолукском районе работа по так называемой профориентации поставлена великолепно. Достаточно сказать, что за последние четыре года пошли работать в сельское хозяйство 1850 выпускников школ, что 37 процентов сельских тружеников составляет молодежь. Великолукская деревня не только «омолодилась», но и численно выросла по населению на 5 процентов. Тут забыто слово «отток». Это результат длительной, почти двадцатилетней, целеустремленной и интересной работы по воспитанию у молодежи любви к своему краю, к своей деревне. Я рассказывал об этом в статьях и очерках, повторяться нет надобности. Но жизнь не стоит на месте, и того, что на протяжении двадцати лет было хорошо и всех удовлетворяло, сегодня уже недостаточно.

Стараясь удержать молодые силы в деревне, не допустить миграцию до опасного рубежа, за которым неизбежно последует падение производства, мы принимали меры к улучшению одной стороны жизни — производственной; машинами облегчали труд. Потом обратились к бытовой стороне, поняв, что работнику нужен и дом хороший, и заработок, и харч, и наряд. Потом — к социально-культурной: стали строить детсады, столовые, клубы, дороги, школы. Но все еще оставалась в некотором забвении сторона  д у х о в н а я. Считалось, что с ней можно повременить, особого беспокойства она не причиняла, нравственные устои деревни казались крепкими, веками деревня стояла на добросовестности, трудолюбии, дружности, терпеливости… Да в конце концов, и не бездействовали ведь, работа общественных организаций тому материальному уровню соответствовала.

За душу идет незримый, нескончаемый и бескомпромиссный поединок двух миров, в котором благодушие нам категорически противопоказано.

Вспоминаю не очень давний случай. Поехали мы с товарищем в командировку от газеты под Калязин на Волге. И вот входим в деревню, разыскиваем бригадира, садимся на лавочку и начинаем расспрашивать. А лавочка как раз напротив церкви, а в церкви служба идет. Бригадир, воевавший в артиллерии, и, как все бывшие артиллеристы, немного глуховатый, чего-то не расслышал и говорит невпопад:

— Поп у нас новый, отец Валентин. Молодой, а ушлый. Доярку от нас отвоевал. Ребенка окрестила — из партии исключили. Не желаете взглянуть?

Мы сказали: желаем. Вошли в церковь. И правда: поп молодой, старательный. Прихожан — семеро старушек, а он службу ведет прямо-таки вдохновенно. Послушали и просим бригадира:

— Нельзя ли побеседовать?

Бригадир смеется:

— Счас устрою… вудиенцию.

Шутник был старый артиллерист, испросил-таки нам аудиенцию. Священник пригласил нас к себе. Жил он в избе, в которой все было старое: и прокопченные стены, и источенная жучком мебель, и темные потрескавшиеся иконы, и церковная сторожиха, присматривавшая за хозяйством. Глядя на эту ветхость, я думал: «Ну чем он берет? Чем завоевывает души? Это же мертвый, отживший свое мир: и материя и дух!» Признаюсь, с острым любопытством слушал я рассуждения «отца Валентина», не философские, нет, тут для меня ничего нового не было, а чисто житейские. И, если хотите, тактические. Одно из них я должен был признать мудрым. И — опасным. В нем, как в приманке, таился крючок.

Я сказал, что служителю церкви, очевидно, скоро предстоит остаться без работы: семь старушек осталось, умрут — кто к нему пойдет?

— Старость вечна, — ответил он. — Умрут эти, состарятся другие. На молодежь особенно не рассчитываем. Молодость полна жизни, для нее мир светел, ни горестей, ни печалей. Но поживут, познают горе и несправедливости, состарятся — и душа попросит бога.