Иван Васильев – Земля русская (страница 63)

Но вот какое негативное явление заставляет тревожиться — меньше становится в сельских семьях детей. Если исключить пенсионеров, то получается, что в среднем нынешняя деревенская семья состоит из трех человек: отец, мать и ребенок. Таких семей, в которых есть либо бабка, либо дедка, мы насчитали меньше десятка. За четыре последних года родился 41 ребенок, а стариков умерло 46. Тут что-то надо делать.

ЗАСЕЛЕНИЕ

В предыдущих очерках этого цикла, анализируя социальную структуру нечерноземной деревни, я ссылался главным образом на верхневолжский колхоз имени В. И. Ленина, считая его типичным хозяйством нашего края. Читатель может взять под сомнение характерность явлений и правильность выводов. Я и сам подумал было, уж не слишком ли сузил поле наблюдений, поэтому и предпринял в начале лета 1979 года поездку в южные районы Псковской области, соблюдая, однако, прежний метод — посещать давно знакомые места. Географически это верховья рек Великой и Ловати, экономически — «средние» хозяйства мясо-молочного и льноводного направлений, исторически — «дорога нашествий» в Россию с Запада, на которой что ни город — то древняя крепость.

Изучение «объекта более широкого» убедило меня, что можно было и не ехать, можно было продолжать изучение того же колхоза имени В. И. Ленина — положение везде одинаковое, процессы одни и те же. Но коль поехал — посмотрим, что там.

По данным областного статистического управления, в Калининской области сельское население сократилось. Аналогичная картина и в Псковской области. Несмотря на принимаемые до сих пор довольно энергичные меры, приостановить отток, к сожалению, не удается. В селах Пустошкинского района, например, население ежегодно уменьшается на 200—250 человек. В 1941 году на его территории жило 57 тысяч, сейчас — четырнадцать с половиной, из коих на село приходится 9500. Трудоспособных же из них ровно половина — 4700. Но и это еще не все. Из числа трудоспособных 470 заняты в промышленности, торговле, лесном хозяйстве, 500 — в сфере культуры, народного образования, бытового обслуживания, 316 — в административно-управленческом аппарате. Что же остается на долю поля и фермы? Менее трех с половиной тысяч. Это — на 60 тысяч гектаров сельскохозяйственных угодий.

Надо учесть и то обстоятельство, что в основном трудоспособное население сосредоточено в 14 центральных деревнях, а угодья разбросаны на полутора тысячах квадратных километров. Равномерность же расселения для этого края крайне важна. Экономическая необходимость некогда «поставила» здесь 261 деревню. Ныне в 130 деревнях проживает от одного до десяти человек и в 114 — от десяти до пятидесяти. Первую половину можно не считать, она исключена из всех хозяйственных планов.

Да, ровно половину некогда довольно людных деревень в любом районе Нечерноземного Северо-Запада уже не принимают во внимание, а в отдельных колхозах и совхозах и того больше.

Край переступил «красную черту», и как следствие — падение производства. Несмотря на крупные капиталовложения, которые пришли с началом десятой пятилетки — по программе обновления Нечерноземья, — сельское хозяйство не справляется с государственными планами.

Самое тяжелое последствие малолюдья — сокращение продуктивных угодий. Исчезают деревни — лес немедленно начинает наступать на пашню и сенокосы. Сейчас для списания продуктивных угодий, то есть для перевода полей и лугов в лес, норма залесенности поднята до 75 процентов. Это значит, если луг на три четверти зарос кустами, то он еще не лес, он числится по разряду «естественные сенокосы». Так искусственным путем прячут фактическое сокращение угодий. За три года пятилетки в Псковской области введено в эксплуатацию 42 тысячи гектаров осушенных земель, а пашни за это время прибавилось всего-навсего 3 тысячи гектаров. Нельзя же думать, что здесь осушают только пахотные угодья. Как правило, половина, а то и больше мелиорируемых земель — ранее выпавшие из оборота. Выходит, с одного края — осушаем, с другого — запускаем.

Вывод следует один — без коренного крестьянина нечего и думать о подъеме сельского хозяйства Нечерноземья. Вместо исчезнувших и исчезающих деревень надо строить новые. Как они строятся, эти новые села, кто сюда приезжает и зачем — жить и работать на земле или только в поисках заработка, — как складывается характер селения и чем он отличается от прежнего деревенского уклада?

Если попытаться в многоличье наших сел найти что-то характерное для сегодняшней застройки, то прежде всего бросятся в глаза две черты, или два облика: поселковый и деревенский. Разница не в материале и не в характере застройки — посадный или поквартальный, разница — в типе жилья: в первом — квартира, во втором — усадьба.

Правда, в чистом виде ни того, ни другого села не увидим, они существуют как два лица одного селения. Обусловлено это, во-первых, тем, что новое ставится не в чистом поле, а на околице старого: земля-то обжитая! Во-вторых, материальными возможностями: ставим то, что подвернется. А в-третьих, оказывается, так и быть должно. Оказывается, что строить село целиком на манер поселка, то есть поселить всех крестьян в квартиры, преждевременно, что «усадебный» тип еще не отжил свое, более того, он имеет будущее, и, пожалуй, преимущественное.

Во взглядах на застройку села начался поворот. Хозяйственники приходят к единому мнению: иметь и то и другое. Те, кто строил только квартиры, уже планируют усадьбы, а те, кто гнался за усадьбами, просят хотя бы немного квартир. Главная причина «поворота» — экономическая: рано сельскому жителю отказываться от подсобного хозяйства. Не так скоро, как следовало бы, но все-таки причина была увидена, и мы спешим поправить дело.

А вот следствие — сложение нового психологического типа селянина — пока что, на мой взгляд, если и замечено, то в достаточной степени не осмыслено. А ведь они, причина и следствие, взаимодействуют: наступает время, когда устранить причину можно только через следствие, ибо оно само становится причиной. Скажем, хозяйственник (председатель или директор), желая поощрить расширение личного подсобного хозяйства, принимает экономические меры: выдает корма, предоставляет пастбище, пастуха, строит вместо квартир усадьбы. Достаточно ли этих мер? Нет. У селянина, пожившего в многоэтажном доме, уже сложились новые представления, привычки, он не хочет заводить скотину. Вот эти-то новые привычки, будучи следствием экономических условий, становятся причиной, парализующей экономические меры хозяйственника. Простейшая, как видим, диалектика.

Встает вопрос: начиная тот или иной «экономический поворот», достаточно ли точно прогнозируем мы «психологический тип», четко ли представляем себе, каким станет в результате этого человек? Это ведь не только программный вопрос, а и сугубо практический. Общая наша задача, генеральный курс — воспитание человека коммунистического общества. Конкретные качества названы в моральном кодексе строителя коммунизма. Формирование их происходит в повседневной практике строительства нового общества. И причастны к этому все, буквально каждый, один больше, другой меньше, но неучаствующих тут нет. Поэтому и важно делать свое дело с ясным представлением результата.

Ну вот, скажем, председатель колхоза, решая главную задачу — постоянное увеличение производства сельской продукции — и избирая к этому пути, приходит к выводу: надо строить поселок, собирать людей покучнее. Как практик, он выбирает из возможного наилучшее (в смысле большей выгоды для хозяйства и больших удобств для работника), но кто ему скажет: изберешь этот вариант — твой работник утратит то-то и обретет то-то, а если другой… Может ли председатель ожидать, что к проекту нового села, которое он собирается строить, будет приложен не только экономический расчет, но и  п с и х о л о г и ч е с к и й  п р о г н о з? Или это фантастика: никто таких прогнозов не выдает. Так ли?

Прогнозы основываются на практике. Практику мы постоянно изучаем, анализируем удачи, неудачи, выделяем положительное для данного времени, заостряем внимание на отрицательном. Выводы, большие и малые, глубокие и поверхностные, докладываем на собраниях и совещаниях, публикуем в печати. Наконец, не спит и наука — социология, выдает довольно обстоятельные исследования. Да и сами практики, пожалуй, как никто другой, с пристрастием следят, кто и как делает, у кого что получается. В них осознанно или подспудно, но постоянно присутствует интерес: а что происходит с человеком, в какую сторону он меняется. Так что анализировать-то мы анализируем, ибо без этого и дела не сделаешь, — а вот насчет прогнозов, да еще психологических, пожалуй, не густо. Во всяком случае, начиная перестройку деревни, будущее мы представляли в самых общих чертах: идем на сближение с городом. Но это опять-таки касалось условий жизни, а какую они родят «психологию», всяк рядил по-своему. Предвидения не было.

Предвидение — задача ученого и инструмент практика. В том, чтобы к проекту нового села был приложен психологический прогноз, ничего фантастического нет. Это возможно и необходимо.

Ну хорошо, согласились: возможно. А так ли уж необходимо? У прогресса свои законы, как говорится, чему быть — того не миновать. Он продиктовал концентрацию населения, и хочешь не хочешь, собирай народ в кучу. И каким станет в этой куче человек, тоже прогрессом определено. В общем-то оно, конечно, так. Ну, а вот конкретный пример: дети, будущие работники. Отличительная черта сельского семейного воспитания — ранний труд ребенка в огороде, на дворе, в поле. Переехала семья в благоустроенную квартиру — ребенок до пятнадцати лет ни топора в руках не держал, ни огурца с грядки не сорвал. Изъяли его из той среды, которая и трудовые навыки давала, и незримыми соками душу наполняла. Теперь формирует его другая среда, он ждет не дождется, когда покинет деревню, ибо ничто его к ней не привязало, ничего он тут не умеет делать. А предвидь председатель такой оборот, наверно, предпринял бы что-нибудь противодействующее, точнее, возмещающее утраченное, например, построил бы для ребят что-то вроде учебной мастерской, нашел бы дело ребячьим бригадам, то есть создавал бы условия для трудового участия. Мне скажут: таких примеров по стране немало. По стране — да, а у нас пока не густо, да и то взялись за это дело лишь в последние годы, когда нужда, что называется, с ножом к горлу подступила. В том-то и беда, что без прогноза спохватываемся мы слишком поздно, когда психологический тип уже сложился, когда следствие стало причиной.