Иван Васильев – Земля русская (страница 58)
Признаюсь, поначалу меня сильно задел неуважительный, какой-то снобистский взгляд на деревню: дикая! Это же черт знает что: в конце XX века жить представлениями столетней давности! Подайте им курную избу с глиняными чашками-плошками, с лавками, с лоханью. Есть ли предел человеческой наивности?
Но досада скоро прошла, и я спокойно стал размышлять. Ладно, бывают и такие, оранжерейные, сознательно или несознательно отгородившие себя от жизни. Но почему же все-таки не пустили их ночевать? Избы в деревне действительно просторные, семьи небольшие, люди отзывчивые — это я не понаслышке знаю, живем вместе, — а ночлежников тем не менее не пожелали.
Ну в самом деле, сколько себя помню, ночлег в деревне никогда не был проблемой. Трактористов МТС пускали по трое-четверо, стряпали на них, стирали, хозяйки, случалось, даже спорили из-за постояльцев.
Причина, приходил я к выводу, в общем положении: город далеко вперед шагнул, и деревня на месте не стояла. Материальная обеспеченность, культура жилища — все это сильно поднялось, а вместе и стремление к покою, к уюту, к некоторому семейному замыканию, что ли, но отнюдь не глухота и черствость. А еще и то надо учесть, что слишком много стало приезжих, так много, что, если всех расселять по избам, изб не хватит. «Нашествие» деформирует сложившийся деревенский мир. И в лучшую сторону и в худшую. Отсюда — либо радушие, либо неприязнь.
Кто и зачем едет сегодня в деревню?
Я решил действовать тем же методом — ехать в места знакомые и изучать положение там. Выбор остановил на колхозе имени В. И. Ленина под Ржевом.
Прежде всего спрашиваю председателя Михаила Ефимовича Голубева, какого он мнения о «сселении», многолюдны ли его деревни и что он вообще думает о сельском многолюдье. Он говорит, что жаловаться на безлюдье не приходится, пустынностью тут, на верхней Волге, вблизи города, на большой дороге, конечно, не пахнет, но только многолюдье многолюдью рознь, от одного колхозу польза, от другого вред.
— Ладно, — удовлетворяюсь я такой преамбулой, — с твоего позволения займусь статистикой, а потом обсудим, кто и с какой стороны желанен вам, а кто не очень.
Два дня сижу в сельсовете, в конторе колхоза, расспрашиваю руководителей подразделений, составил длинную таблицу-простыню и начинаю раскладывать по полочкам.
Колхоз объединяет 13 деревень с числом жителей от 4 до 89. Всего коренного населения — 460 человек, из них трудоспособных — 200, детей до шестнадцати лет — 86, пенсионеров — 174. Постоянно в течение года приезжают в колхоз на работу строители, мелиораторы, ремонтники, рабочие разных подрядных служб — всего до ста человек, как говорят, среднего списочного состава. С весны до осени в деревни приезжают городские родственники, или, как их здесь называют, дачники. Точно сосчитать их трудно, сельсовет дал цифру — 200. В последние годы появилась новая категория, пока еще малочисленная, но имеющая тенденцию расти, к которой, пожалуй, точнее всего, приложимо слово «дачник». Это — горожане, унаследовавшие или купившие выморочные избы. Они поселяются в деревне вместе с птицами — от снега до снега. Таких семей пока 5. С весной же появляются в деревне и другого рода горожане — трактористы, то есть заводские рабочие, выученные на краткосрочных курсах водить тракторы. Категория уже традиционная, из года в год возрастающая. Колхозу имени В. И. Ленина таких полагается 12. С наступлением сенокоса и до конца уборочной страды — массовые приезды шефов, студентов, мобилизованных, командированных, добровольных работников — до 150 человек в периоды «пик». Наконец, опять же с весны до осени, но более всего по субботам и воскресеньям, и особенно в ягодную и грибную пору, — самый многочисленный контингент: заводские турбазовцы и городские машиновладельцы. Этих несчитанные сотни. Короче говоря, приезжего люда на территории колхоза бывает в три-четыре раза больше, чем коренных жителей. Председатель прав: безлюдьем тут и не пахнет.
Всю эту разношерстную, разноликую массу мы с председателем делим на две категории: имеющие отношение к колхозному производству и не имеющие. Анализ начинаем со второй, которую наскоро, не сумев найти более точного определения, крестим: «посторонние».
Самую многочисленную группу «посторонних» в деревне составляют горожане, имеющие личный мотор: машину, мотоцикл, мопед, лодку. Купив мотор, они обрели неслыханную мобильность: за два выходных дня могут объехать целую округу. Подвижность в свою очередь обеспечила легкую доступность всех природных благ. А природные блага так же, как и рукотворные, существуют известно для чего — для потребления. И стал владелец мотора самым рьяным потребителем.
На территории колхоза имени В. И. Ленина есть природные ягодники — малинники, черничники, земляничники, есть грибные леса, есть рыбные реки. Помимо этого — великолепный воздух, солнце, речные пляжи, сухие, здоровые места. Это тоже блага, пользующиеся спросом. Все это на земле, а землею владеет деревня, то есть колхоз. Казалось бы, вполне естественно: хочешь пользоваться — получи разрешение. Сама-то деревня, в сущности, пользовалась и пользуется природными благами не безвозмездно: платит либо рублем, либо трудом. Грибной лес, ягодные поляны, поля и луга сохраняются не только бережным пользованием, но и непрестанным трудом.
Владелец мотора берет блага, не вкладывая в эти угодья ни грамма труда. И берет — пусть не коробит ваш слух сравнение — по методу козы, попавшей в огород: дорвался — ешь, в следующий раз тебе может и не достаться. В результате черничники — голые, безлистые: ягоду берут «комбайнами», обдирая лист; черника усыхает, на будущий год урожая не жди. На земляничных полянах — рубцы от колес, масляные пятна, кострища, банки и лоскуты полиэтилена. Малинники вытоптаны, грибница истощена, речные пляжи захламлены. И это еще не вся беда. Добираясь до природных благ, владелец мотора топчет и хлебную ниву и сенокосный луг, наносит прямой ущерб благам, создаваемым непосредственным трудом земледельца.
Как реагирует на это нашествие деревня? На первый взгляд кажется — никак, ибо открытых, внешних проявлений конфликта не видать. А со скрытым вплотную столкнулась та семья, о которой рассказано выше, и называется это проявление — неприязнь. Да, у сельского жителя налицо неприязнь к беззастенчивому обирателю.
— Ты учти психологию крестьянина, — говорит Голубев. — Все, что вокруг деревни, исстари считается ее собственностью, и вдруг явится некто, заберет из-под носа и скажет: имею право. Мужику нечего возразить. Утрата чувства ответственности за коллективное — вот что мы начинаем пожинать в деревне. Так что «посторонние» вовсе не такие уж посторонние, их влияние на хозяйство — через психологию. У крестьянина появляется равнодушие, ну а что такое равнодушный работник, объяснять не надо.
Как попытку противопоставить хоть что-то этому негативному влиянию я расцениваю согласие колхоза на заводскую турбазу. На месте деревни Крутики — там осталось всего семь жителей — колхоз отвел участок ржевскому заводу автотракторного электрооборудования под турбазу. Название, пожалуй, чересчур громкое. Первое время там вообще ставили одни палатки, позднее сколотили кое-что из досок. Вообще-то районные власти не разрешили колхозу отводить землю, и, следовательно, база существует на птичьих правах. Почему же колхоз упорствует? А по той самой причине — пытается ввести в организованное русло «туристскую стихию» с елико возможной пользой для колхоза. Что касается земли, то хозяйству убытка в том никакого нет. База занимает не более гектара, это бывшие подворья, на крутом берегу Волги, при всем желании пахать тут нельзя: водоохранная зона.
На выходные дни заводские рабочие, человек пятьдесят, иногда побольше, приезжают отдыхать. Эти ведут себя иначе. Чувствуется — хозяева, не на час приехали, к красоте, к природным дарам бережливы. Не отказываются и колхозу помочь: лен вязать, сено грести. Деловой союз. С такими «посторонними» уже можно кашу варить.
Третью группу мы наименовали — «свой дачник». Таких, как я уже говорил, сельсовет насчитывает более двухсот, то есть по одному на коренной двор. Эти главным образом — помощники дома. Хорошие помощники. Многие специально подгадывают с отпуском к сенокосу, — помочь накосить на свою корову сена. Что ж, выгода колхозу прямая и немалая: вся некось, которую машиной не возьмешь, выкашивается, с колхоза отчасти снимается забота об обеспечении личного скота кормами, а его немало — 100 коров и 600 овец. Когда у колхозника за свою скотину душа не болит, он спокойнее работает на общем поле. С этих сторон — свой дачник выгоден. А невыгоден вот с какой стороны: завоз продуктов в сельские магазины ограничен. В принципе это нормально, ведь и в городе завозят не сверх меры. Только в селе в результате вечных транспортных затруднений завоз продуктов в расчете лишь на коренное население. Проблема некоторого перераспределения товарных фондов на летний период в пользу сельской местности — особенно в районах массового туризма — давно назрела.
Полезен и «дачник новый», то есть горожанин, получивший в деревне избу по наследству или купивший ее. Их пока немного, 5 семей, но выводы уже можно сделать. Во-первых, они прямо просят работы. Во-вторых, хотя и не положены им земельные участки, поскольку прописка городская, но сотки три-четыре под грядки колхоз дает (все равно бурьяном порастет), значит, и себя кормят, и землю содержат в порядке. Дай побольше, то и поросенка держали бы. Как видим, этот дачник — не иждивенец, деревня его уважает, потому что работящ и хозяин добрый.