Иван Васильев – Земля русская (страница 37)

Явление, повторяю, непривычное. Ведь мы как привыкли: деревня — только деревенские. Только — земледельцы, только колхозники или рабочие совхоза. Ну еще лесник, почтарь, учитель, — это жители давние. И вдруг — совершенно посторонние. Зачем? Почему? На работу не ходят, образ жизни ведут совсем иной, местными правилами не управляемые. В этом отношении деревня начинает походить на село, где издавна живет разный люд: и земледелец, и кустарь, и служащий какой-нибудь конторы, и просто вольный поденщик. Село по социальному положению его жителей разнослойно, деревня же — однослойна. Теперь они как бы выравниваются, и это нам непривычно, отсюда и «ворчания» и разные ущемительно-запретительные меры.

Но всякий объективный процесс запретить нельзя, он ширится — и вот уже встает вопрос: что же оно такое есть, эта  н о в а я  н е п е р с п е к т и в н а я  деревня? Прежде чем ответить, остановимся еще раз на спорах-разговорах по поводу будущего малодворки. Нет, не утихли споры. Не угомонились еще рьяные «перестройщики», им прямо-таки невтерпеж галопом мчаться в будущее. Однако и сильнее звучат голоса трезво мыслящих «объективистов».

Приведу мнения двух партийных работников. Один, не буду называть его фамилию, устами литератора так говорит: «Если мы жалеем человека, мы не должны жалеть эти деревеньки и хутора». Другой — Василий Иванович Конотоп, первый секретарь Московского обкома партии, — в письме к автору пишет: «У нас так же, а может быть, еще острее, чем в ваших краях, стоит проблема малых деревень. Много получаем нареканий за их неблагоустроенность. Сейчас, когда поставлен вопрос о всемерном развитии подсобных хозяйств рабочих, колхозников, сельской интеллигенции, мы еще с большим вниманием изучаем этот вопрос. За эти годы мы убедились, что «стаскивать» большинство деревень на центральные усадьбы нецелесообразно с многих точек зрения, особенно по экономическим, производственным причинам. В то же время оставлять все деревни в таком виде, как они есть, тоже нерационально. Что же делать? У нас в области 6500 деревень! Все они, как правило, веками существуют в красивейших по природе местах — у опушек леса, на возвышенностях, на берегах рек и водоемов и т. д. Кстати, мне пришлось уже давно «воевать» против таких названий, как «неперспективная», «отживающая свой век» и т. д. Эти ярлыки и у нас (зачастую за спиной обкома партии) привели к закрытию многих школ, запустению клубов, свертыванию торговли и к другим вредным последствиям. Чтобы эту волну «закрывателей» остановить, и сейчас еще приходится проявлять настоящую бдительность… Для того чтобы внимательно разобраться и решать судьбу малонаселенных пунктов, мы договорились на примере совхоза «Рассвет» «проиграть» все варианты дальнейшего существования каждой деревни…»

Видите: одна позиция решительна и бескомпромиссна — не жалеть деревеньки и хутора, другая — убедились в нецелесообразности «стаскивания», решаем вдумчиво и неторопливо. Волна «закрывателей», как говорит Василий Иванович, получив в свое время толчок, продолжает катиться по инерции. Они-то, эти «закрыватели», по моему мнению, и не проявляют желания вглядеться в процесс укоренения горожан в деревне, для них этого явления «не должно быть, потому что его не должно быть». А оно, черт возьми, явилось на свет без дозволения, да мало того что явилось — ширится, разрастается и утверждает себя: попробуй со мной не считаться!

Итак, Стариково Устье, Новинки и десятки других деревень, как я знаю самолично, уже наполовину и больше заселены горожанами. Поглядим же на них, наконец, не как на скопление энного количества изб, а как на сообщество советских людей, как на коллектив совместно живущих граждан. Представим себе те же Новинки многоквартирным домом на какой-нибудь городской улице. Чем они будут отличаться от соседних? Абсолютно ничем. А сейчас? Только местом расположения и характером жилья. Жители Новинок: десять городских пенсионеров, девятнадцать совхозных, семеро рабочих и двое детей с таким же успехом могут составить население одного городского дома. Так не ворчит же горсовет на «свое» население «своих» домов! Мне возразят — и вполне резонно, — что деревня стоит на земле, принадлежащей не горсовету и не сельсовету, а колхозу либо совхозу, то есть она является средством производства, таким же средством, как и заводская территория, на которой производятся станки, или макароны, или хозяйственное мыло.

Вот о земле и следует подумать. Назову еще одну любопытную деревню — Данченки. Земля вокруг нее принадлежит одному совхозу, а люди — всех рабочих в деревне трое — в штате другого совхоза, пенсионеры коренные пользуются огородами в размере тридцати соток, пенсионеры приезжие — пятью-шестью без всякого на то права. Чье это селение? По какому статусу оно живет? Кто должен дорогу чистить, куда идти за конем огород вспахать, где выписать дрова, с кем решать вопрос, если захочет человек скотину держать? Сотни подобных житейских вопросов встают перед жителями, и не знаешь, куда идти, к кому обращаться.

Очевидно, такие селения должны получить какой-то статус, нечто вроде кооператива, на манер садового, дачного, гаражного и прочих добровольных объединений граждан. Собственно, деревня ведь издавна, и в наши дни — тоже, живет по «приговору мира» — нынче он называется сельским сходом. Что сход решил — то закон для жителя. Так вот, очевидно, сход должен избрать и свое, деревенское, правление, или совет, или комитет, назовите как угодно. И коль деревня получит статус какого-то товарищества, кооператива, следовательно, должно наделить ее и владениями. То есть угодьями: огородными, пастбищными, сенокосными, лесными, водными…

Что-о?! Да в своем ли уме автор, к чему он призывает? Раздавать землю? А что тут такого? Что противоречит нашему курсу, нашей идее? Отдаем же землю колхозов, совхозов, госфонда подсобным хозяйствам заводов и фабрик, садовым кооперативам горожан. Разрешаем же, закрыв глаза на инструкции, пользоваться огородами «сельским горожанам». Наконец, закрепляем на длительное пользование сенокосы, даем даже пахотную землю по договорам под личные фермы. Так что, призываю я, думается мне, не в жмурки играть с действительностью, а поскорее браться за ум и не дать — не дать! — зарасти последним, пока еще продуктивным, угодьям, старым усадьбам вокруг деревень. Это будет по-хозяйски, по-государственному, значит, не противно нашему курсу и нашей идее.

Так ли, иначе, а деревня, какая бы она ни была и кто бы в ней ни жил, ф а к т и ч е с к и  такими угодьями — огородом и пастбищем, сенокосом и лесом, озером и рекой — пользуется, ибо они, угодья, неотъемлемая, жизненно необходимая часть деревни. Лиши ее всего этого — и деревни нет. Поэтому люди, кто как может, и охраняют свою «жизненную среду». Но… удивительный по своей нелепости факт: Данченки в свое время запрудили болото, стал водоем рыбным, утки поселились, а однажды ночью явились бравые молодцы на мотоцикле, дамбу прокопали, озеро спустили — рыбки хотели голыми руками взять! Подали дело в суд, а суд отказал, мотивируя: озеро бесхозное! Как вам это нравится? Б е с х о з н о е! Деревня сделала, пользовалась, охраняла — и… Не хозяин она! Не признает закон за деревней права улучшать среду своего обитания. Так позвольте спросить у таких «законников»: как же тогда будет общество претворять в жизнь курс, намеченный партийным съездом: «…с т е р ж н е м  э к о н о м и ч е с к о й  п о л и т и к и  с т а н о в и т с я… х о з я й с к о е  о т н о ш е н и е  к  о б щ е с т в е н н о м у  д о б р у…»?[7] Стержнем! Основой! Так основу же не громкими словами творят, а будничным делом, руками каждого и всех.

Вот так обстоит дело с малой русской деревней. Не хочет она «умирать». Поразительно живуча! И причина живучести ее не в «приверженности могилам и родным угорам да грибным местам», как уверяют нас «перестройщики» и «закрыватели», а в самой обыкновенной «материи». Земля кормит, в любое лихолетье не бывает она бесплодной, что-нибудь да уродит — вот корень тысячелетней глубины, не дающий человеку оторваться от земли. И оборвать его никому не дано, в том наше и спасение. Будет деревня жить!

Я ищу слова, чтобы сказать теперь о матери. И — чувствую: не могу отделить  с в о ю  о т  д р у г и х. Оттого ли, что рано ушел из дому и мы годами не виделись, оттого ли, что в силу профессии знал многих и многих матерей, но сложился в моем представлении образ матери-крестьянки, в котором  с в о я  как бы растворяется, стушевывается, и я боюсь приписать ей что-то от других и не сказать того, что было присуще только ей.

Вот даже как одевалась, не могу вспомнить. Во что-то серенькое. Ничего яркого не всплывает в памяти. Или все  о н и  одевались так неброско? Юбка да кофта, поверх что-нибудь теплое, на голове платок — все тусклых, невзрачных расцветок… И стоят они перед глазами, вечные наши труженицы, не знавшие праздного часа и не могшие сколотить копейки себе на наряды — все на нас, все нам, — стоят, похожие одна на другую, скромные, невидные, раньше времени постаревшие. Как тут выделишь  с в о ю?

И все-таки…

Мою мать звали Аксиньей Васильевной. Роста она была небольшого, синеглазая, характера спокойного, но упорного. Была очень памятлива, до старости сохранила светлую голову. Говорила чисто, без «цоканья» и «чавоканья», образно, немного напевно. В нашей местности вообще говорили «почти по-питерски». Петроград был недалеко, мужики-отходники в иные города дорог не знали, ходили только в Питер, туда и детей отправляли, так что влияние города было довольно сильное. В молодости мать нанималась в услужение в культурные дома — провизора, земского врача, учителя — и, будучи от природы восприимчивой, научилась там, по ее словам, обхождению. А вот грамоту не постигла, и была охота, да родители в школу не пустили: ребят много, а она — старшая, надо было нянчить. Сестры и братья всю жизнь, даже в старости, звали ее няней. А в годы «ликбеза» как-то не получилось: или учителя деревне не досталось или возраст был уже не тот — так и минула ее грамота. Зато к книжкам всю жизнь испытывала почтение.