Иван Васильев – Земля русская (страница 33)

«Когда я бываю за границей, то особенно часто вспоминаю деревню Шолохово под Ржевом, и ночами кажется, что темнота нашего номера в гостинице пахнет льном и рожью. В Шолохове жил мой дед, Ефим Кузьмич Петров. Он служил когда-то на флоте, поэтому в деревне его звали старшиной, отсюда и пошла наша новая фамилия — Старшиновы. Я помню деда, его большую белую бороду; крепкий был человек, прожил 93 года… Первые годы после войны были трудные, и нас, ребятишек, возили к родным в деревню подкормиться, поработать. Мы вязали лен в снопы — красивый, лучисто-зеленый. У каждого колхозника была дневная норма — полоса. И мне давали полоску… За домом росла черемуха, я забирался на нее и висел, пока щеки не покрывались чернильными пятнами от ягод. Рыбу ходил ловить с отцом, когда он приезжал в отпуск. Тереблю как-то лен, а мне говорят: «Славка, батя едет!» Гляжу — батяня на телеге! Из Москвы приехал!

Пахнет, пахнет льном и рожью, и я вдыхаю этот запах здесь в гостинице, далеко от Родины. Рядом с кроватью на спинке стула висит мой красный свитер с буквами «СССР». Много я видел стран, красивых городов, и каждый раз казалось, будто я смотрю цветной стереофонический фильм. Он кончится, и я уеду домой…»

На ступеньках сидит старая женщина и глядит, как на пожнях через дорогу мужики косят сено. Видно, принесла старая мужикам квасу холодного да притомилась по жаре, вот и присела на крыльцо, призадумалась. Одной рукой голову подперла, другую с колен уронила: не стало былой силы.

А мужики косят диво как споро. Утром в прокосы положили, к вечеру стога мечут. Да и то: не руками ведь — машинами. Вон та, загребастая, длиннорукая, копну подхватит, к небу взметнет, шапкой на стог наденет. А над землею — «тот вечерний несказанный свет». Жара свалилась, солнце над лесом висит, и свет от него по всей земле стелется, мягкий, ласковый, яркий. Все тем светом высветлено до последнего уголочка, до сучка-щербинки, и все кругом в покойном умиротворении, в отдохновении от дневных трудов: и распряженная лошадь у телеги, и пыльная «ремлетучка», и сама дорога от Порхова на Остров.

Июльский вечер, сенокосная пора…

Но вот вы, обозрев картину издали, делаете шаг, другой… Вы совсем близко подошли к старой женщине, уже собрались, приподняв по здешнему обычаю кепку, поздороваться и… увидели серый камень. Скульптор изваял старую мать в глубокой скорби. Глаза ее никого и ничего не видят, на лице не ожидание, а непереносимая скорбь и тяжелая дума: что за черная сила пронеслась тут, пожрав и деревню и людей?..

Хочет понять это и проезжий человек, свернувший с дороги к белому обелиску. Хочет вообразить, представить, как это было.

27 ноября 1943 года фашистские оккупанты согнали всех жителей деревни Красуха в сарай, который стоял на этом месте, облили бензином и сожгли. В огне и муках погибли 280 безвинных детей, женщин, стариков.

Немыслимо человеку представить такое!..

Была большая, усаженная столетними ивами деревня Красуха. Красуха — значит красивая. И жили в ней люди, землю пахали, рожь жали, леса рубили, детей растили. Вечерами присаживались старые вот так на крылечке, примечали: высоко или низко летают ласточки — к непогоде или к вёдру. Стадо, бредущее с поля, занавешивало улицу золотистой пылью. Мужики коней распрягали. А ребятишки в лапту гоняли, шумные, неугомонные, не знающие устали…

Все было. Была жизнь, простая, мирная, в неустанном труде, в поте, в мозолях хлеб добывающая. И ничего чужого они не хотели, ни на чье не зарились, никому зла не желали. Так за что же их… сожгли?!

Постарайся понять это, ныне живущий. Вбери в свою душу трагическую скорбь женщины-матери, которой вечно сидеть на каменной ступеньке, сидеть и в зной, и в стужу, и в дождь, и в метель, и никогда — никогда! — не дождаться ни родных, ни знакомых. И ты, быть может, почувствуешь, что такое Красуха.

Несказанный вечерний свет льется над землей. Мужики косят сено, косят там, где была деревня. Древние ивы серебристыми слитками стоят вдоль дороги, а рядом — золотые стога.

Тяжко проезжать мимо Красухи!

«О Жене Павловой в Порховском районе ходят легенды. Это была молоденькая, стройная, как лоза, русоволосая и голубоглазая девушка. Женя перед войной кончила школу, работала счетоводом колхоза в Красухе. Комсомольцы избрали ее своим секретарем…

Началась война, и Женя первой установила связь с партизанами. Она ходила в Порхов, в ближайшие деревни и собирала для народных мстителей сведения о враге…

Когда фашисты дикой ордой налетели на Красуху, отец Жени, Василий Павлович, колхозный бригадир, посоветовал дочери бежать в лес. Нет, тогда он еще не догадывался, что всех жителей уже через час сожгут живыми. Он подумал, что молодежь погонят в Германию и его дочь станет рабыней.

Послушавшись отца, Женя бежала из деревни. Из укрытия она увидела, что жителей прикладами и штыками загоняют в гумна. Потом двери гумен забили досками. Она поняла, что это значит.

Женя знала, что у гумен сзади есть дверцы, в которые при молотьбе выбрасывают полову, и поползла к тем маленьким дверцам, чтобы спасти обреченных. Но палачи заметили. Один из них наставил ей в грудь штык, другой схватил вилы.

Она стояла с гордо поднятой головой и бросала в лицо убийцам гневные слова. Фашисты пронзили ее вилами и штыком…»

Утро было тихое и росное. В высокой мокрой траве блестела гряда серых валунов. За грядой в корневищах ольх и осин чуть слышно шумела еще неширокая тут, плавная Шелонь.

Дороги дальше нет. Была — не стало. Дорога упирается в высокую пирамиду из камней — такие знаки ставили некогда на рубежах. Здесь тоже рубеж.

Товарищ

Ты вступаешь на землю легендарного партизанского края. С этого рубежа, крутого берега Шелони, он простирался на восток до Рдейских болот, занимая 9600 квадратных километров. Край вошел в историю Великой Отечественной войны как советский в тылу врага, где наши люди мужественно сражались с немецко-фашистскими захватчиками и жили по законам родного Советского государства. Их девизом были слова:

Скорей умрем, чем станем на колени,

Но победим скорее, чем умрем.

Пирамида-рубежница поставлена там, где была деревня Железница. Еще можно угадать, как стояли избы, еще можно увидеть в траве камень-приступок, яму-подпол, усохшую яблоню-дикарку. Окрест — леса, леса…

Наш путь лежал на восток, в глубь партизанского края. Проехали Чернецово, Хлеборадово, Крутец, Бродки, Нивки… Дороги и до сего дня здесь трудные, а деревеньки малые. В селах — обелиски, на которых столбцами одинаковые фамилии: сражались и гибли семьями.

Во многих местах встречал я радушных людей. Но тут… Седые старушки вглядывались в нас, приставив к глазам козыречками черные ладони, спрашивали негромко: «Издалече ли, сынки?» — «Неблизко», — скажем. И зовут в избы, за стол усаживают — рады угостить, чем богаты. Станешь отнекиваться: сыты, мол, спасибо, от себя зачем отрываете, о, как обидятся, перечислять возьмутся, что в доме есть, чем богаты. А к слову припомнят и «тые годы лихие, когда по крохам целый обоз питерский собрали». Это отсюда, из Нивок, через Рдейские болота протянулись в Ленинград 250 подвод с продовольствием, и «окно» через фронт обеспечивали обозу гвардейцы-панфиловцы.

Часто седых старушек встречали мы у обелисков.

В селе Крутец я хотел отыскать место, где упал сраженный пулей одиннадцатилетний Коля Быстров. Коля с мамой жили в деревне на берегу Шелони. Под вечер в деревню вошли каратели и расположились на ночлег.

Не было у Колиной матери ни рации, ни почтового голубя, ни громкого голоса, чтобы крикнуть через Шелонь, предупредить партизан. Был у нее только сын, ее единственный мальчик, ее надежда и опора. Она послала сына.

И вот ночью в еще не отгремевшем бою Колька за руку тянет командира к своему дому, чтобы скорее обрадовать мать, рассказать, как выполнил наказ, но увидит ее на полу истерзанную и мертвую.

Над глыбистым мерзлым холмом братской могилы командир сказал Кольке: «Вот автомат, теперь ты — мститель».

Я все пытаюсь представить Колину мать в тот момент, когда посылала она сына через заснеженную Шелонь к своим. И вдруг мне привиделась та, присевшая на приступке крыльца в Красухе. Будто поднялась она, разогнулась и подняла руку к востоку: иди! Святая сила материнская, нет тебе меры, нет названия! Поднялась ты над землею русской бурей могучей и зарею светлой, скорбью и гневом, великой любовью и неизмеренной ненавистью. Поднялась ты, сила материнская, до самоотречения — во имя света и правды, во имя земли родной…

…Уже встают над Шелонью корпуса нового города энергетиков. Поднимутся высокие трубы мощной ГРЭС, пролягут автострады, встанут поселки на Рдейских, Серболовских, Цевельских мхах — преобразится край. И может быть, вот тут, у пирамиды-рубежницы на месте Железницы, новый скульптор изваяет иную мать, не скорбящую, а благословляющую на святой бой детей своих.

Это сказание из поколения в поколение передают жители села Вшели Солецкого района.

«Смутное время», «разоренье» — так назвал народ начало XVII века. Шведы заняли новгородскую землю, грабили и жгли деревни. Горе заставляло людей покидать насиженные места. В глуши возникли поселения беженцев.

Шли годы. Изгнаны с русской земли враги. И люди снова выходят из лесов.