Иван Васильев – Еще один шанс (страница 86)
Было уже поздно, и солнце давно спряталось за серыми городскими домами. На улицах города опустились вечерние сумерки, стемнело. Однако в наступившей темноте приветливо светились окна таверны, приманивая своими огоньками обычных своих посетителей.
В низеньком, полупустом помещении таверны, сильно закопченном дымом, где на вывеске были грубо намалеваны утка с яйцом, за дальним от барной стойки столом расположились два посетителя. Один из них был высоким, сухощавым с глубоко посаженными глазами, пожилым человеком. Он изрядно перепив спиртного, продолжал «изливать» душу неизвестному молодому собеседнику. Старец постоянно вздыхая, с горечью вспоминал далекие, почти забытые эпизоды своей жизни.
— Нет, и ещё раз нет, милый Лекс, ты всё понял не правильно! Старик дрожащей рукой поставил кружку на стол. Встретился глазами с острым взглядом собеседника. — Боже мой! Иногда мне кажется, что ещё совсем недавно я был таким же, как ты — легкомысленным и ветреным юнцом. Вся моя жизнь состояла из каких-то нереальных, пестрых красок, крутящихся в водовороте происходящих событий. Ведь именно тогда благодаря музе и советам отца я смог постигать искусство прекрасного. Создавать свои чудесные полотна. Получать признание и уважение горожан. А сколько у меня было поклонниц!
Рассказчик глубоко вздохнул. Он отрешенно проследил за грубой походкой полненькой служанки, что пошла к бочонку, чтобы нацедить кружку вина. Оценил её неловкие движения, угловатость фигуры. Непропорционально длинные руки. Старую, неоднократно залатанную одежду. Недовольно шмыгнул носом. Смахнул рукавом слезу. — А потом появилась она — Карнелия… Любовь, свадьба, воспитание детей, большая часть которых были даже не мои. Постепенно я перестал работать над заказами. Даже за большие деньги. Я остепинился, стал ходить в церковь. Начал заниматься «важными», общественными делами. Думать только об общине, боге и спасении души. Вот тогда-то почитатели моего таланта и изменили мне. Затем меня покинули ученики. — Рассказчик поднес ладони к лицу и растроганно стал тереть ими виски. — О, Творец, я не желал такого исхода. Однако всё пришло само собой. И теперь у меня нет сил даже печалиться или радоваться о том, что произошло. Я доволен всем: своей судьбой, прошедщей жизнью, заботой которой окружает меня моя «любимая» жена. Ну, а творчество? Картины? — Я о них даже не вспоминаю. Наверное, это не мое!
— Мэтр, я согласен и расстроен вместе с вами, — прощелыга плавно протянул руку к очередной бутылке, поднял её со стола и разлил вино по кружкам. — Эх, знал бы ты, сколько стоит это «Не твое творчество» в будущем! — Искра азарта сверкнула в глазах странника. После чего конец фразы сформировался у него в голове. — И сколько денег готовы отвалить коллекционеры за любую из «Не твоих» картин эпохи барокко… даже случайно выставленной на аукционе! То не рассказывал бы мне здесь сказки о счастливой семейной жизни. А срочно бы бросил всё и побежал бы творить в мастерскую.
— Уважаемый Альберт Кейп! — собеседник во всем поддерживая коллегу собутыльника опрокинул в себя огненную влагу с легкостью пьяницы, и в его глазах заплескалось ещё больше странных огней.
— Вы даже не представляете — сколько раз мой учитель с гордостью рассказывал мне о вашем деде, об отце Якобе и тех незабываемых творениях, которые вы создали вместе.
Поклонник пожилого творца в порыве чувств заломил руки, а потом начал щелкать пальцами, показывая своё восхищение. — О, как часто он говорил о ваших картинах, о живописной игре света, о закатах и рассветах на ваших холстах. Отмечал небывалую легкость и глубину чувств, которыми вы наполняли неземные пейзажи! Заставляли трепетаться сердца… и биться их в едином порыве! — Молодой человек вздохнул, поднял взгляд и задумчиво посмотрел куда-то вдаль соловковыми глазами сквозь темные, едва освещенные стены, словно пытался заглянуть сквозь пелену времени.
— И как вы могли всё это бросить? — он продолжил «выдавливать слезы» из «непризнанного таланта». — Променять? Создать, так мало полотен? Как? Потомки вам этого до сих пор не прости… не простят этого — точно!
— Эх, дьявол всё подери! — седой художник процедил сквозь зубы и, расстроившись, схватился за бокал. Он залпом опрокинул себе в рот содержимое, после чего смачно вытер губы кулаком. Осмотрел свежим, незамыленным взглядом место, где находился и надолго задумался.
Вечерело. Дрова, тлевшие в очаге, уже догорели, и угли отбрасывали от себя красный отблеск, накладывая на стены и предметы зловещие краски. На противоположном от входа конце таверны, в углу небольшого возвышения разместились два скрипача. Музыканты, промочили горло, подняли смычки, и начали играть какую-то незамысловатую композицию. Человек десять горожан, прижимая к себе своих подружек, неуклюже, словно пляшущие медведи, принялись топтаться между столами под визгливые звуки скрипок. Остальные посетители тем временем громкими криками и хлопками в ладоши стали подбадривали танцоров.
— Послушай меня, мой юный друг! — живописец очнулся от спячки, нагнулся над столом и резко схватил собеседника за одежду. Его лицо скривилось в ужасной маске и стало выражать глубокое презрение. Винный перегар волной ударил в нос вояжера. — Все беды в этом мире — от женщин. — Он надул покрасневшие от спиртного щеки и прошипел в полном отчаянии. — Они, происки нечистого! Посылая их — Дьявол смеется над нами. Превращает прекрасных, юных созданий — в старых, сварливых гарпий, которые затем терзают наши души. Они становятся исчадием ада! — Творческая личность отпустила странника и недовольно откинулась на спинку стула. — Пусть гиена сожжет их своим пламенем!
— Да-а! — мысли путешественника во времени завели дружный хоровод в ответ на действие пьяного живописца. — Сколько лет прошло… то есть пройдет, а пить в Европе так и не научились. Слабоваты, вы ребята, против русского духа!
Старец не слыша мыслей собутыльника задышал «с надрывом». На лбу от напряжения проступили синие вены. В порыве чувств он стал резко сжимать, разжимать кулаки. — Я часто задаю себе вопросы… — Куда уходит любовь? Почему жизнь не справедлива? Почему нет истины? И не могу найти ответы. Ах, если бы всё изменить? То я не женился бы на Карнелии! И никогда не бросил бы заниматься живописью! Кто знает, как далеко я мог зайти в своем творчестве? А вдруг я стал бы таким как Рембрандт или Рёйсдаль. Все было бы по-другому! У меня было бы много подражателей, завистников, учеников!
— Э-э-э, любезный! — незнакомец в очередной раз не забыл разлить вино по пустым бокалам. — Послушайте… моего совета. Начните всё сначала — как вы давно желаете! Хотя бы с малого — отойдите от этой дурацкой общественной и религиозной жизни. Перестаньте во всем соглашаться с вашей ненаглядной женой. Плюньте на всё! Киндер, кюхен, кирхен — вот истинное место женщины! (Примечание автора: Дословный перевд указывающий на то место, которое отведено женщине — Дети, кухня, церковь).
— Займитесь любимым делом, творчеством, рисунком, портретом… Наберите молодых учеников — которые в дальнейшем прославят ваше имя в веках! Или… — переедите в другое место, поменяйте город, покиньте страну! Окружите себя новыми поклонниками.
— Нет, я не могу! — «трезвый компаньон» не дал договорить фразу своему собутыльнику. Вино ещё не успело до конца выветрить его разумные мысли. — Я давно не беру учеников. Да, и нельзя, вот так, всё бросить и уйти — Карнелия не позволит.
— А вы попробуйте! — не сдавался хитрый пройдоха. Он приподнялся с места и махнул рукой трактирщику, призывая его принести огненной добавки. — Бросьте всё и начните жить заново! Ведь вы талантливый художник. Вам нужен толчок. Смена образа, декораций. Попробуйте! И всё изменится… — все снова заговорят о Кейпе. О вас будут складывать песни, легенды, баллады. — Синеглазый приподнялся со стула и начал делать пасы руками, как будто хотел загипнотизировать соседа по столику. — Начните хотя бы с малого. — Гипнотезер сжал ладонь в кулак, а затем вытянул указательный палец. — Хотя бы с одного ученика… ученицы.
— Нет, я не в силах! — произнес творец, жадно глотая содержимое очередного бокала. — Что скажет Карнелия о новом человеке в доме? Как к этому отнесется община, церковь, Отец Аганесий? Который так добр в последнее время ко мне и моей жене.
— Послушайте! — странник резко сменил тактику ведения переговоров. В его голосе прорезались металлические нотки. — Ведь, вы же Кейп! Вы, известный художник, а не тряпка! Вы, сын Якоба Герритса Кейпа! Ваши дед и дядя были великими живописцами! А ты стал трусливой квашней, попав под женскую юбку.
— Нет, я не такой, я не тряпка — я смогу! Я не боюсь её — ни капли! — Старик приподнял голову отуманенную спиртным напитком. Глаза его заблестели. Он выпрямил спину. Гордо выпялил вперед грудь. — Сколько надо выучить учеников, чтобы доказать это? Три? Два? Одного? Пусть они, он приходит ко мне — завтра… — после ленча. Как только закончим с семьей пить кофе. После того как мы с женой немножко отдохнем. Поговорим о погоде. Почитаем библию. Я сразу займусь с ним когда… — Собеседник надрывисто икнул и пьяно махнул локтем куда-то в сторону. — Только Карнелия его даже на порог не пустит. Я думаю, он даже до двери не дойдет. А так, пусть приходит…