Сложен и нескор процесс возрождения и обновления духовной жизни села, но он начался, идет, и попридержать его уже нельзя, хотя желающих этого немало: кто по неразумению, кто по лености, а кто и по «теории неготовности». В процессе опыта я столкнулся со многими разновидностями сопротивления, из коих «неразвитый вкус» — это цветочки, а ягодки — непоколебимые, как железобетон, финансисты; уподобившиеся античным статуям, холодные и высокомерные обитатели Олимпа; шумные, громкоголосые «организаторы» с административным восторгом — да мало ли «ягодок» на безветренных, тепленьких полянах!..
Независимо от «платформы», они единодушны в одном аргументе: повторение деревней городских учреждений культуры — галерей, музеев, салонов и прочее — есть профанация. Выставляя нас маниловыми, они иронизируют: «Каждой деревне Третьяковку?» Иные не прочь и поиздеваться: «Уберите сначала грязь на улице, не то попретесь к «Незнакомке» в резиновых бахилах!» Что и говорить, аргумент такой, от которого не отмахнешься: профанация — смерть искусству. Если речь только о галереях, можно бы и возразить: помилуйте, да ведь вас, художников, поболее двадцати тысяч только членов Союза да два раза по столько «неосоюзенных», где вы-то выставляетесь? Антресоли в мастерских, квартиры и кладовки забиты холстами! А склады Худфонда, министерств культуры? Завалы! Их периодически разгребают и… списав, предают огню. Может, поделитесь, а? Может, позволите тем, кого не берут в Третьяковку, выставляться в сельских галереях? Далеко-онько, братцы, удалились вы от народа! Ну да ладно. Поразмыслим над вашим аргументом серьезно.
Есть одна, на мой взгляд, особенность, в корне отличающая музей столичный и музей сельский: первый — п о с е щ а ю т, там рассматривают, набираются информации, а второй… Для чего же устраивают второй? Похоже, для той же цели, что и первый. За три последних года перевидел я их добрую сотню — и тоже: посети, посмотри, вспомни, повздыхай и ступай себе. Вот это-то «повздыхай»… Простите, кажется, приехали гости, придется отложить перо…
18 декабря 1985 года
Вчера: в Борках — областной семинар культработников. Наши показали все, чем богаты, — программа была на целый день. Но я не о семинаре — только о двух гостях…
Приехал Николай Федорович Кузнецов, председатель «Красной Поляны», одного из лучших колхозов в округе, — посмотреть, что такое мы тут делаем, и посоветоваться насчет… музея. В колхозе собираются устроить свой музей. Я спрашиваю:
— Для кого?
— Странный вопрос, для людей, конечно.
— Цель-то какую ставите?
— Память. Чтоб не беспамятными росли.
— Значит, в первую очередь — на школьников, на молодежь…
А я не сказал, что Николай Федорович по образованию учитель, до избрания председателем колхоза был директором средней школы. Недавно в другом соседнем селе еще один директор школы возглавил колхоз. Деталь, на мой взгляд, любопытная: на руководящих постах учитель сменяет инженера. У последнего дело почему-то не идет, зовут педагога. Может, причина — в «человечности» профессии, в негласном признании факта: умение управлять машинами еще не говорит об умении управлять людьми? Что касается первой должности на селе — председателя, директора, это, несомненно, так.
— Нынче у сельской молодежи память рода несколько, э-э… укороченная, не далее отца-матери. Что было с дедами-прадедами, не знают. Теперь живут в отделе от стариков, так что передать ребятишкам, что было в их роду давным-давно, некому. Музей в какой-то мере возмещает потерю.
— Согласен. Цель — благородная и архиполезная. Но подумаем о стариках…
Тут я вспоминаю один случай. Было это на Волге, в селе под Калязином. Зашли мы с приятелем в церковь — пяток старушек молятся. Священник молодой, лет тридцати, не более, старательный. Просим позволения задать несколько вопросов. Он говорит: «Пожалуйста, но подождите четверть часа, я должен сходить к больному, ему пищу принимать пора…» Наш спутник, колхозный бригадир, говорит: «Видите, как поставлено. Желание страждущего — закон. А я бы на его месте от любого отмахнулся, коль надо «представителей» встретить. В моем представлении значимость человека в его ранге, а коль ранга в тебе никакого — жди, когда очередь дойдет».
Это — один урок, а второй… Спросил я у священника, на что он надеется, старухи-то скоро помрут — без работы останется. Он сказал так: «Старухи всегда будут. За молодыми мы не гонимся. Молодость опоры в боге не ищет, ищет старость». Значит, председатель колхоза думает о молодых, священник — о старых. Председателю нужны р у к и, попу — д у ш а. Старики уже не работники, следовательно, и заботы председательской им не достается. А у попа профессия такая — душу утешать.
— Как такое случилось, Николай Федорович? Почему старость, а она равнозначна мудрости, перестали мы числить по разряду «производственных факторов»? Почему она стала вроде бы даже помехой в нашей жизни?
— Сказать, что бы помехой, нельзя. В нашем колхозе старики не забыты. Но в целом — да, согласен, такое явление в обществе наблюдается, от стариков норовим избавиться: обременительны.
Так вот пришли мы к обоюдному согласию, что сельский музей должен нести особую функцию, которую на утилитарном языке хозяйственников можно бы определить так: опосредованное воздействие стариков на производственную и нравственную жизнь села через их душевное состояние. Сельский музей для молодых — это источник информации о прошлом, для стариков же — осмысление прожитого, переживание гордости или раскаяния, размышления в сравнении настоящего с былым; это не столько рационального ума работа, сколько переживания растревоженной души, то есть формирование чувств. А коль так, то надо думать об особом устройстве и об особых формах работы сельского музея.
Новые городские по форме учреждения культуры на селе до́лжно наполнить иным содержанием. Хотя бы потому до́лжно, что границы (скажем так) действия их — небольшая округа, несколько деревень, и в силу этого они в полном смысле свои, очень близкие, это как бы семейные архивы, собранные в одном месте. Вот, скажем, в год сорокалетия Победы в нашем районе положили начало особой картинной галерее, художники написали тридцать живописных полотен под девизом «Возрожденная великолукская земля». Работа будет продолжена, новые пейзажи, портреты, жанровые сцены будут пополнять это уникальное собрание. И что же получится в итоге? Художественная летопись, своеобразный художественный музей, рассказывающий о нас же самих, о наших трудах и заботах, о том, как мы жили и что творили на земле. Да ведь и городские учреждения стремятся к тому же рассказу о с в о е м городе. Вот, к примеру. Старая Русса: основу картинной галереи составляет наследство художника Сварога, местного уроженца, а музей Достоевского тем более гордость только этого города. Но в селе, повторяю, локальность еще большая, назначение конкретнее, стало быть, и общепринятые формы работы нельзя копировать слепо. Надо думать и думать. А вот насчет «думалки» у нас и туговато, своим умом шевелить неохота, куда как просто перенять да перенести — тут-то и грозит профанация…
…Вторым гостем был московский писатель Алексей Яковлевич Очкин, которого пригласили на читательскую конференцию. Он человек удивительной судьбы, на войну пошел (приписал себе годы) в пятнадцать лет, героически сражался в Сталинграде, повторил в Курской битве подвиг Матросова, на его теле более двадцати ран. Но я хочу сказать о другом — о его чрезвычайной отзывчивости, по первой просьбе он едет в любую, самую отдаленную, деревню, мотив его действий прост и благороден: люди зовут — я еду, у него и намека нет на чванство и высокомерие столичного деятеля. А другого-то не дозовешься, не уломаешь, а соблаговолит осчастливить провинцию — такую цену заломит, ахнешь!
А вот другой факт: журналист борисоглебской районной газеты Ярославской области Анатолий Трешневиков прислал газетный репортаж о встречах московского писателя Анатолия Сергеевича Онегова с сельскими жителями. Процитирую начало репортажа:
«В ремонтной мастерской совхоза «Вощажниковский» писателю задали неожиданный вопрос:
— Скажите, на чем вы к нам приехали?..
— В вашу мастерскую я пришел пешком. А до совхоза доехал на автобусе, за двадцать копеек.
Мужчина, задавший вопрос, облегченно вздохнул:
— Что ж… Тогда с вами можно говорить.
Разговор был откровенным. Радовало искреннее желание людей знать, что же происходит сегодня с нашей землей, почему исчезают деревеньки, отчего крестьянин не становится хозяином, куда пропала романовская овца… Ошибочны представления, что у сельского жителя не болит душа за свою малую родину. Болит, ой как болит!.. И вот, «заполучив живого и настоящего» писателя, он вытягивает из него ответы на свои давно н а б о л е в ш и е вопросы…».
Что из всего этого следует? Очень многое. Разжевывать, думаю, нет нужды, но на одном «негативе» остановиться следует. Этот «негатив» — обособление, замыкание в группы, слои, если хотите, касты. Обособляется группа сельских управляющих, обособляется районное звено, обособляется творческая интеллигенция… Присмотритесь, вдумайтесь — и обнаружите, как сужается круг интересов, как мельчает мысль и хиреет чувство в группах, оторвавшихся от народной жизни, а следствие — вымученные произведения, надуманные решения, словесная трескотня, имитирующая деятельность…
