Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 52)
Думаю, что провинциальному газетчику повезло более, чем другим, — он находится в постоянном и тесном общении с деревенскими руководителями. На всех нас, пишущих, они оказывают очень сильное влияние, и в первую очередь тем, что их нравственная сила не позволяет нам грешить против совести, а если когда и согрешим, то терзаемся потом раскаянием. Я сам это чувство испытал не раз, пока не понял, что должность судьи еще не означает права судить.
Проникать мыслью вперед… Исключительно редко наши умные деревенские руководители осмысливают свою хозяйственную практику с точки зрения социальных результатов. Вот они усиленно механизируют производство, вводят новые технологии, перестраивают быт, и то, что этим облегчают труд и жизнь, это они сознают, но задумываются ли о том, каким в этой «облегченной жизни» становится сам человек? Видят, конечно, к чему пришли в тех хозяйствах, где богато живут и два выходных соблюдают, — к повальной пьянке. Тревожно вглядываются в такое «будущее». Их уже беспокоит накопление денег при неразвитых потребностях. Озабочены общественной пассивностью, скверным исполнением дела, необязательностью и прочими негативами, укоренившимися в деревенской жизни. Да, это они видят, но относят, как правило, к «общей обстановке»: дескать, не у одних нас — повсеместно. А мало они задумываются над тем, что «рычаги выправления» в их же руках. Вацлав Яковлевич, мой гость из-под Верхнедвинска, уверяет меня, что стремление иметь свой дом у сельского жителя умерло окончательно. «Не хотят строиться, все ждут готовые квартиры», — говорит. Я ему привожу пример Подмосковья, где всячески, вплоть до устройства специальных магазинов «Ваш дом», помогают индивидуальным застройщикам, а он — опять: «Ну зачем мужику свой дом, да еще с огородом? Огороды предпочитают брать в поле, чтобы трактором обрабатывать». — «А что лично вы видите в огороде? Картошку — и только? А может, это — отдушина. Какая? Ну хотя бы возможность удовлетворить натуру искателя. Вы вот пчелами увлекаетесь, другой — яблонями, третий — в тепличке опытничает… Я думаю, не одно желание иметь на столе яблоко-ягоду толкает горожанина к участку в садовом кооперативе, а еще и тяга покопаться в земле, душу отвести. Кто знает, со временем, может быть, огороды станут своего рода опытным полем, человеческая натура беспокойна, по природе своей он — неуемный искатель, а в общественном производстве не очень-то поэкспериментируешь». — «С этой точки зрения, конечно, смысл в огороде есть», — задумывается мой собеседник.
Такого вот, я бы сказал — социального, мышления у деревенских руководителей пока что маловато. И потому маловато, что они по-прежнему считают себя всего лишь хозяйственниками, хотя социальная сторона деревенской жизни занимает в их заботах уже немалую долю. Опять вспоминаю спор с Василием Константиновичем Старовойтовым в Мышковичах: какому воспитанию детей отдать предпочтение — семейному или общественному? Это же вопрос формирования человека, и он вплотную встал перед председателем. Вот и нужен ему собеседник, который поразмышлял бы вместе с ним, оторвал бы его на час-два от повседневных забот и помог устремиться мыслью на одно-два десятилетия вперед. Мысль социальная становится необходимым инструментом хозяйственной практики председателя. В последние годы я замечаю, что председателю не с кем поговорить на «деревенские темы». Бывало, за вечерним чаем отведет душу с райуполномоченным. Теперь если районные деятели и заявляются в деревню, то обыденком. На совещаниях, за всякого рода «круглыми столами» разговоры хотя и проблемные, но опять же с хозяйственным уклоном. А вот газетчик — не строчкогон, конечно, а думающий — таким собеседником может быть, сама профессия ему велит «думы вытягивать». На этой почве я со многими председателями сошелся, и, смею сказать, не без пользы для обеих сторон. Провинциальный газетчик мне представляется своеобразной аккумуляторно-генераторной системой: он аккумулирует в себе мысли многих людей и в то же время генерирует, но уже не в первоначальном, а как бы в переработанном, пропущенном через свой мыслительный центр виде, возбуждая тем самым мысль собеседника. И процесс этот бесконечен. Внешне профессия наша кажется однообразной, утомительной — каждый год пишешь об одном и том же, словно по кругу ходишь, — а на самом деле — непрерывная новизна, ибо мысль все время движется, постоянно заряжаешься и постоянно отдаешь, иной раз даже не замечая этого, но испытывая душевное удовлетворение. Счастлив тот газетчик, который не потерял этой способности — впитывать и отдавать!
В периодике часто встречается имя кандидата экономических наук В. Переведенцева, пишет он на темы демографии. Вот и на этот раз в статье «Нечерноземье, годы грядущие» (журнал «Сельская новь» № 10 за 1984 год) пытается предсказать, что станет с российской деревней к началу будущего века, и поскольку по его выкладкам ей грозит чуть не полное вымирание, то выдает рекомендации, как этого избежать, то есть как и кем заселять коренную Россию, именуемую ныне Нечерноземьем.
Статистика, увы, тревожная. Автор приводит сравнительные данные переписи населения 1959 и 1979 годов. На селе проживало (в тысячах человек): в Новгородской области в 1959 году 455, а в 1979-м — 255, в Псковской, соответственно, 695 и 380, в Калининской — 1019 и 550, в Смоленской — 755 и 449, в Кировской — 1182 и 594, то есть за двадцать лет число жителей сократилось в два раза. Процесс этот продолжается, убыль невозможно возместить только закреплением молодежи: ее попросту не хватит, рождаемость сокращается. Следовательно — заселять. «Каким видится мне путь заселения Нечерноземной зоны? — спрашивает автор и отвечает: — В село переселяется некоторая часть жителей городов Нечерноземья, в города зоны переезжает соответствующее число горожан из трудоизбыточных южных районов страны, а на их место, в южные города, переходит нужное им число людей из избыточного сельского населения этих регионов».
Переведу сей проект на конкретный язык: в нашу деревню Борки переезжает из Великих Лук и Пскова, скажем, сто человек, на их место в Великие Луки и Псков переезжает из Ташкента и Алма-Аты столько же, а туда столько же приходит из аулов. Точь-в-точь как в школе: первоклашки перешли во второй класс, на их место — дошколята, а десятиклассники — в вузы. Что двигает школьниками? Естественный рост и обязательность образования. Что будет передвигать взрослых, семейных людей по схеме Переведенцева? На этот вопрос ученый не дает ответа. Похоже, он и не задается им. Надо переехать — и всё тут! Как же так — выдавать рекомендации, да еще с завидной настойчивостью, и не пытаться ответить на вопрос? Что это — желание поиграть цифрами? Заострить проблему? Она и без лишних слов до того остра, что не видит ее только слепой, не слышит только глухой. Председателя колхоза, начальника РАПО, секретаря обкома не надо убеждать в остроте проблемы малолюдья. Тогда — кого же? Госплан? В его руках что и кого, куда и зачем передвигать. Тогда тем более нужны деловые, трезвые предложения, не станет же Госплан слушать «голые теории из цифири» только потому, что цифирь тревожная. Думается мне, что ученый муж мыслит весьма примитивно: там, где много, — брать, туда, где мало, — класть. Из кучки: — в кучку, из города — в деревню, из деревни — в город. Айда, людишки, поехали! Отчего же они, упрямые, не едут? Ведь автор выкинул свой призыв полтора года назад, а они — ни с места. «Прошло полтора года. Совсем немного, чтобы ждать коренного изменения положения. Но нет и серьезных изменений на уровне теории. Бытует лишь, в противовес идее заселения, старое представление, что трудовые проблемы Нечерноземья можно решить одним лишь закреплением сельской молодежи». Ну вот, мало того, что горожане не едут в деревню, так еще и ученые не ищут «серьезных изменений на уровне теории». Прямо беда!