Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 46)

Я понимаю, сейчас ведомства не спорят с партийными комитетами, которые озабочены поисками путей скорейшего выполнения Продовольственной программы, ведомства делают вид, что факты единичны, перекладывают убытки на колхоз, совхоз и надеются, что все это их как-то минет. Но я говорил выше о сходе в псковской деревне Шабаны, там собираются обновлять деревню точно такими путями, как в Московской области. Наверняка и в других местах повторят найденный вариант, ибо другого пока не видать: заселение опустевшей земли встало неотложной задачей. Так что «фигурой умолчания» не отделаться, и чем скорее Центросоюз, Минторг, Минпрос, Минздрав, Минбыт и другие вникнут в то, что рождает реальная жизнь, и поймут ее требования, тем успешнее пойдет возрождение российского Нечерноземья. А эта задача, повторять не надо, — всенародная.

Надобно сказать и о некоторых «научных нормативах». В первую очередь это касается органов санитарно-эпидемиологического надзора. Я, например, никак не пойму, почему городской детсад можно строить на центральной магистрали, в зоне автомобильной, угольной, химической загрязненности, а филиал поселкового сада в деревне нельзя открывать в совмещенном доме, во дворе которого стоит хлев, а в хлеву корова? Корова вредна, а выхлопные газы полезны — так, что ли? Сотни веков деревенские дети вырастали рядом со скотом, растут сейчас и впредь будут расти, но медицинская наука вдруг наложила на сей факт вето. Более того, вето наложено и на… русскую печь. Право, это совсем не смешно! По крайней мере, телешовцам. Они на кухне своей чайной поставили русскую печь, справедливо полагая, что найдутся любители упревших щей, тушеной картошки, подовых пирогов с начинкой и всякой всячины, на которую так щедра русская печь и которая привычна и желанна деревне, но представитель санэпидстанции решительно пресек «несуразность» телешовцев и повелел печь сломать. Печь, правда, пока стоит, но… пирогов не печет. Можно бы сказать, что контролер-медик дурью мается, если бы факт был единичный. Я сам был свидетелем, как на заседании исполкома одного райсовета представитель санитарного надзора требовал закрыть в районе все нетиповые детсады. Мне кажется, работники этой государственной службы чересчур увлекаются запретительными мерами, забывая свою главную функцию — делать так, чтобы в любых условиях (жизненные условия чрезвычайно многообразны) обслуживающий персонал соблюдал санитарные правила. Антисанитария появляется не от печки и избы, а от безалаберного отношения к своим обязанностям.

Наконец, есть еще одно ведомство, позиция которого, пожалуй, сильнее всех иных сказывается на быстроте возрождения деревни. Это — планирующие органы. Подновить старую избу — и то побегаешь по хозмагам в поисках товара, а что уж говорить о постройке новой — тут никакая беготня не поможет. А новую избу деревенский житель уже захотел иметь. Не казенную — свою. В Московской области уже разделяют кооперативных застройщиков и индивидуальных. Первые  п о к у п а ю т  построенный дом, вторые  с т р о я т. Нынче в деревнях области около тысячи индивидуальных застройщиков, и ожидается, что в ближайшие годы число их возрастет. Оно и понятно — коль деревни перестали быть «неперспективными», люди захотели строиться: избы в подмосковных деревнях изрядно постарели. Чтобы обновление шло быстрее, индивидуальному застройщику надо помочь материалами. В области приступили к созданию магазинов «Ваш дом», всего их будет шесть, один уже действует. Здесь можно купить все: от бревна до гвоздя. Но едва открыли первый магазин, как сразу стало ясно: рыночный фонд строительных материалов настолько мал, что никак не может удовлетворить спрос. Планирующие же органы по-прежнему озабочены обеспечением лишь подрядного строительства, на индивидуальное — ноль внимания. Как утверждает кандидат экономических наук В. Беленький в статье «Сколько стоит сельский дом» («Правда» от 23 сентября 1984 года), рыночный фонд стройматериалов — всего один-полтора процента от общего объема их производства. Заявки сельских застройщиков удовлетворяются лишь на одну треть. Надо искать выход. Искать всерьез, искать на местах и в центре, ибо крестьянин захотел иметь свой дом, а это — первейшее условие стабильности кадров на селе.

Опыт совхоза «Рассвет» подтверждает наш вывод. В Телешово, например, переехало пять семей из центрального поселка. Кстати, они коренные телешовцы, но в пору «неперспективности» были «вывезены» отсюда, а теперь вот возвратились. Возвращаются и из дальних мест, как, например, учительница Наталья Михайловна Коломийчук, аж с Сахалина вернулась в родную деревню! А техник-механик Александр Павлович Таринов приехал с женой-дояркой в Турбичево из города Дмитрова. Как видим, не зря на околице возрожденной деревни поставлен знак-символ: гроздь скворечников. Слетаются люди в родные гнезда!..

Бригадные деревни, такие, как подмосковное Телешово и псковские Шабаны, это центры маленьких округ, или, как образно говорят архитекторы, созвездий. К ним тяготеют более мелкие селения, где три, где пять, которые когда-то называли выселками, хуторами, починками. «Неперспективность» ударила по ним сильно, но они устояли. И устояли потому, что была экономическая необходимость и хозяйственные руководители не торопились их сносить. Сейчас они тоже обновляются, и жизнь в них пошла энергичнее. Бригадный соцкультбыт значительно облегчил их существование, он доступен старому и малому — расстояния один-два километра, — а помощь в обустройстве этих селений также входит в социально-экономические планы совхоза, колхоза, района. Сельхозугодья, которые начали было утрачивать былую продуктивность, щедро возвращают отдачу на капиталовложения, и начинается процесс выравнивания гектара центрального и гектара окраинного.

И все же немало остается таких угодий, до которых, как говорится, руки не дотягиваются. Это, как правило, самые отдаленные земли, с которых люди уже снялись, и обновлять там нечего. Как быть с такими угодьями? Там ведь немало пригодных пастбищ, сенокосов, да и пашня еще не вся заросла. В Московской области считают, что их надо вводить в оборот. Для этого наиболее пригоден способ… Я не знаю, как его назвать, может быть, отгонный, хотя он не совсем точно выражает суть дела. Пожалуй, назовем «семейная ферма». Ставится усадьба, подбирается семья, в которой желательно иметь два-три работника, дается трактор или лошадь с набором орудий, она может иметь свой скот, огород, и дается стадо телят, или нетелей, или овец, а может, и коров, за которыми семья и ухаживает. На что это похоже — на ферму, хутор, арендатора? Пусть каждый сравнивает с чем угодно, если есть охота к сравнениям, я скажу лишь то, что наши хозяйства такой формы еще не знают, но, по моему твердому убеждению, поиск москвичей идет в правильном направлении. Ни один клочок земли не должен пустовать, а как этого добиться — вопрос конкретных условий, важно, чтобы человек работал на земле старательно и инициативно. Без этого условия любые капиталовложения не дадут желаемого результата.

Я так давно прервал воспоминания, что с трудом возвращаюсь в атмосферу шестидесятых годов. И вот какая мысль пришла сегодня — мысль о деревне и наших попытках управлять ею. Сколь много напрасных усилий было потрачено! У меня такое ощущение, что только сейчас, живя, как всякий деревенский житель, и встав в сторону от активного воздействия на нее, я  ч у в с т в у ю  жизнь, а тогда, будучи в штате газеты, словно бы на обочине стоял. Странное ощущение: находиться в самой круговерти — и чувствовать себя на обочине! А в сущности так оно и есть. Если вообразить себе жизнь как вола, медленно и упрямо тянущего воз, то лично мои усилия — всего лишь суета вокруг воза: то схвачу хворостину, чтобы подстегнуть вола, то упрусь плечом в повозку, то возьмусь слепней отгонять, то поклажу иным способом укладывать… Верчусь, суечусь, а воз как шел своим чередом, так и продолжает идти.

Чтобы управлять жизнью деревни, надо ее знать. Прописная истина! И разве провинциальным газетчикам ее адресовать? Ведь они же, как считается, находятся в самой гуще жизни. Да, находятся. Но знают ли? Вот вопрос! Точнее сказать — понимают ли? Знание — вовсе не та или иная степень информированности, а понимание взаимосвязей жизненных явлений. Знание — это умение мыслить диалектически. На первые свои литературные сочинения я получал рецензии, которые, как правило, начинались фразой: «Автор знает жизнь деревни…» Под этим подразумевалось, что я без ошибок излагаю процесс теребления льна или машинного доения коров, сев кукурузы или заготовку силоса, быт механизатора или заботы председателя и так далее и тому подобное. Но рецензенты не удостаивали внимания анализ, почему, например, доярка противится введению машинной дойки коров, почему насаждаемые с таким упорством «елочки» и «молокопроводы» никак не приживаются. Автор пытается найти психологическую причину, то есть уловить взаимосвязь человека и машины, но рецензент его мысль не относит к знанию. Мысль он относит к чему угодно, только не к знанию жизни.

13 октября 1984 года

Меня занимает процесс познания жизни провинциальным газетчиком. Почему именно газетчиком, а не вообще человеком из сферы управления? Скорее всего, потому, что сам прошел эту школу, а свое, как говорится, ближе и понятней. Но есть и другая причина: журналист по глубинной сути своей профессии есть исследователь. Он не вырабатывает директивных документов: решений, постановлений и прочих актов, обязательных к исполнению, то есть не направляет жизненные явления в то или иное русло, тем не менее воздействие его огромно и может быть даже решающим. Он и выражает и формирует общественное мнение. В этом-то процессе выражения и формирования и происходит познание жизни им самим.