Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 48)
Конфликт с другим председателем, Кукониным, принял у нас затяжной характер. Мужик он был, как у нас говорят, рисковый, зачинал такие дела, на которые другие поглядывали с опаской. Любил строить — что ни год, то новостройка. А денег нет. Кое-какие кредиты выбивал, но на них сильно не разбежишься. И тут подоспела… помощь. О хозрасчете тогда и речи не вели, все, что вырастят, надоят — сдадут, в кассе пусто, в амбарах крохи, кое-чего на трудодень дадут, баланс подобьют — ладно, год прожили. Фактически ни одна отрасль прибыли не приносила, если где-то и вели расширенное воспроизводство, то главным образом за счет кредитов. Надежд на возвращение ссуд у банка не было (задолженность периодически списывали), поэтому получать их становилось все труднее. Вот тогда и разрешили колхозам торговать своим лесом. Да, это была плата за нерентабельность основного производства. Повышать цены на продукцию медлили (позже пришлось это делать, и не раз), убыточность росла, производство не расширялось — и выдали «дотацию» в виде… леса. На Валдае все колхозы имели лесные угодья, однако не все кинулись базарить, продавали понемножку, главным образом в обмен на фураж, чтобы скотину прокормить, Куконин же погнал лес на юг эшелонами. Газета факт за фактом вскрывала его коммерческую деятельность. Правда, крупных финансовых злоупотреблений не было, но лес, особенно в водоохранной зоне, изводил он прямо-таки по-купечески. Куконин круто пошел в передовики: вагонами получая в обмен на лес фуражную пшеницу, поднял удойность коров до трех тонн, выращивал мясной скот, словом, хозяйство пошло как на дрожжах, но… По поводу этого «но» и забила тревогу газета: колхоз начинал жить не за счет земли, а за счет леса. На лес были брошены машины, люди, там платили рублями, и туда охотно шли, бросая полевые работы. Опасность была очевидной, но ни в районе, ни тем более в области анализом себя не утруждали: всех, подобно магии, завораживали высокие надои и привесы, перевыполнение планов продажи молока и мяса. А газета критикует…
Поначалу Куконин отмахивался от наших статей, как от назойливых мух, потом распорядился не пускать газетчиков в колхоз и, наконец, потребовал обсудить «нападки» газеты на него на бюро райкома. Я был членом бюро и держал ответ. Доказывать, собственно, объективность критики необходимости не было, ибо все видели и понимали суть дела. Но опять же «но». Найдете ли район, который по собственной воле захочет спустить с небес на грешную землю своего передовика, прославляющего район и область? Я, например, в журналистской практике такого не встречал. Район развенчивает своего передовика после того, как гром грянет сверху. Вот почему и на этот раз я, как редактор, вынужден был искать компромисс между актом и фактом.
В этих-то компромиссах и приходила мысль: почему? Почему поступаемся принципиальностью? Почему расходятся слово и дело? Где причина — в слове или в деле? Сейчас, много-много лет спустя, когда столько набито шишек и каждая столь памятна, что, не заглядывая в святцы, могу назвать место и время, имя и фамилию, я спрашиваю себя: стал бы я сейчас критиковать того же Куконина? Его, к великому сожалению, уже нет в живых, лет пять назад я посетил его бывший колхоз и увидел… запустение. Как же мне было горько! Горько от запущенности хозяйства и горько за неразумную горячность своей молодости. Но извинений принести было не перед кем: из тех людей уж никого не было. Только — перед памятью.
Валдайский край изумительной красотой природы очень похож на себежский: такие же сопки с сосновыми борами, такое же обилие живописных озер, так же густы по утрам туманы, спокойны и величавы вечерние зори, неброски ручьи и речки, питающие великие реки России. И так же скупа валдайская нива на хлеб, как и себежская. Собственно, нив в общепринятом понятии и нет, есть лоскутки, полоски в крохотных долинках или по склонам сопок, они не прокармливали пахаря хлебом и скудно кормили скотину сеном.
В былые времена валдайский мужик кормился с ямщины, извоза, кустарничества, лесного промысла, торговлишки — с чего угодно, только не с нивы. Пахотная десятина родила полсотни пудов — это от великой силы, а на круг и половины того не каждый год выходило. Так что сытно валдайский крестьянин никогда не ел. Моренные глины да пески приучили его к великому терпению. Везде мужик — труженик, но на таких землях, как валдайская да себежская, в десять крат больше надо было спину погнуть и пота пролить, чтобы концы с концами свести. Помню деревню Бель, тамошний колхоз имел что-то около пятисот гектаров пашни, а располагалась она на тысяче ста участках. Это были такие нивы, как теперешние огороды.
Правда, было одно отличие Валдая от Себежа: война дошла до линии Старая Русса — Лычково — Демянск, топталась тут два года так, что пустыню оставила после себя, но севернее этой черты ее не пустили, и деревни тут уцелели, и тягло кое-какое было, и скотину уберегли, так что начинать было с чего. Первые послевоенные годы район считался даже экономически крепким. Но время шло, уцелевшее старело и ветшало, нивы без навоза тощали, народу убывало — и тогда выперло наружу самое настоящее оскудение. Краю нужны были вложения, но на нашу долю, как, впрочем, и на долю всего региона, их недоставало ни в пятидесятые, ни в шестидесятые годы. Капиталы придут позже, и я, посетив Валдай спустя двадцать лет, увижу их обновляющее действие, порадуюсь, но и огорчусь: деньги пришли, а люди… ушли. Эта беда коренной России, именуемая малолюдьем, нейтрализующая сейчас силу миллионных вложений, есть одна из острейших проблем нашего времени, и я, взявшись за перо мемуариста, как очевидец и участник, обязан попытаться ответить на вопрос: почему человек ушел со своей земли? Это «почему» потребует, как я думаю, исследования двух «что»: что произошло с землей и что случилось с человеком?
Итак, земля и человек… Как их разъять, чтобы ответить на вопрос, что стало с ней и что с ним? Ведь они нерасторжимое целое. В очерках последних лет я, в сущности, и пытался найти ответ и, как мне кажется, кое-что прояснил для себя, и теперь надо свести воедино свои мысли. С чего начать? На моих глазах прошло полвека российской деревни, с тридцатых по восьмидесятые годы двадцатого столетия. На середину этого периода пала Отечественная война, она как бы выела, выгрызла нутро дерева, и дерево, переболев, залив рану соком-смолой, пошло расти дальше, ибо дерево это есть народ, и потому оно бессмертно, но росло оно уже как-то не так, с отклонениями, с извивами и изгибами, иначе ветвилось, иначе шумело листвой.
Много пахарей не вернулось к своей ниве, так много, что при всех — беспримерных! — усилиях живых никак нельзя было поднять плугом все, что пахалось, выкашивать все, что косилось, вырубать все, что вырубалось. В одном статистическом сборнике по Новгородской области, когда я там работал, нашел цифру: на 400 тысяч гектаров сократилась пашня по сравнению с 1940 годом. У меня нет под руками данных по Псковской, Калининской, Смоленской областям, но есть «память ног»: за тридцать лет работы в газетах я столько исходил непаханых и некошеных полей, что они сливаются в моем воображении в одну преогромную ниву, исходящую болью оттого, что не может она родить хлеба. Ниву пожирал лес, и видевший это человек тоже мучился болью от своего бессилия.
Это — сразу после войны. Но потом-то, когда поднялись дети солдатские, когда подростки стали юношами и мужчинами и силы их удесятерили машины, смогли бы они вспахать непаханое, засеять незасеянное? Да, смогли бы! Тогда почему же в одной лишь Калининской области с 1965 по 1982 год, то есть за 17 лет, выпало из оборота миллион гектаров сельхозугодий: пашни, сенокосов, пастбищ? Увы, причина опять та же: мало людей. Сыны и дочери солдатские, оказывается, оставили отцовские нивы, ушли в города, в другие края, и обилие машин не возместило потери.
Так что на вопрос, что стало с землей, можно бы ответить просто и однозначно: запустение есть следствие войны, не преодоленное до сих пор, и в таком ответе не будет погрешения против истины. Только одно, весьма и весьма существенное обстоятельство мешает ограничиться таким ответом. Это обстоятельство — отношение человека к земле. Причина не в силе или бессилии, а в отношении.