Иван Ваганов – Человек, земля, хлеб (страница 9)
И все, кто смотрел бы на это изваяние или картину, непременно проникался бы уважением к старожилам целины, сказал бы, что это мужественные люди. Они полюбили степь за все — ее суровость и изменчивость, бескрайние голубые дали и своеобразную, светлоликую красоту ее хлебов. Она стала для них одолима: в снежные метели и в разливы весеннего солнца, в пору благоуханного летнего травостоя и в осенние дни, напоенные терпким запахом отцветшей, принесшей свои плоды земли.
Я вспомнил, как однажды Федченко, когда мы объезжали поздней осенью совхозные угодья и наблюдали, как механизаторы пахали глубокую зябь, восторженно сказал:
— Вот так бы стоял и любовался ею, красавицею…
Я понял: Юрий Иванович любит и осеннюю степь. С восходом солнца желтоватым был ее посеребренный инеем ландшафт. Хороши были убранные поля, когда степь розовела. К полудню все приобретало золотистый оттенок, а вечером, как только солнце скрывалось за горизонтом, мгновенно окутывалось плотной синевой; ее, степь, хоть в руки бери…
И еще я вспоминаю один прошлогодний разговор в кабинете Федченко. Он ярче всего характеризует личность этого незаурядного и выносливого человека. К нему приехал секретарь парткома производственного управления Литвиненко. Они знали друг друга давно, с первого года освоения целины. Литвиненко заговорил о помощи на уборке отстающему колхозу. Живое лицо Юрия Ивановича сразу потемнело, стало строгим.
— Не дам комбайнов, у самого трудное положение.
— Дашь, Юрий Иванович, — повторил убежденно секретарь парткома, — помочь надо. Кто же сможет лучше тебя, великана, помочь отстающему колхозу?
Федченко, всегда спокойный, немножко нервничал и не сдавался.
— Мы страдаем от своей популярности. Нам-то никто не помогает.
Секретарь парткома удивленно повел плечами, посмотрел пристально на директора совхоза, улыбнулся, не спеша закурил.
— Ведь поможешь, а ворчишь. Стариться начал.
Федченко даже привскочил в кресле, откинулся всем туловищем на спинку.
— Нет, еще не выработался, — твердо, чуть обиженно сказал он, — годы еще не износили меня. Помогу…
Заговорили о перспективах совхоза. Федченко сразу успокоился, преобразился, как бы загорелся изнутри.
— Надо всегда с перспективой жить, — воодушевленно говорил он, — вперед заглядывать. Мы вот сад заложили, пока на двадцати гектарах. Осенью еще посадим тридцать, а со временем доведем его до 400 гектаров.
— Куда столько? — как бы подзадоривая его, заметил Литвиненко.
— Свои консервы производить будем. Заводик построим. Уверяю, прибыльным будет…
— А где людей возьмешь? — спросил секретарь парткома. — Сад — дело трудоемкое…
Федченко усмехнулся и козырнул:
— Головой работать надо.
Они оба дружно рассмеялись. Главное, ради чего нагрянул Литвиненко, уже решено и теперь можно свободно говорить о другом, что накопилось у каждого из них.
— На то ты и голова в совхозе.
— Я ведь недаром за школу-интернат дрался. Построим, а в ней около тысячи учащихся. Они мне тут такое сделают, что и представить трудно…
— Рыбку-то отлавливаешь? — поинтересовался Литвиненко.
— Начал для нужд общественного питания, — и Федченко опять весь загорелся, привстал и весело бросил: — Агрессором меня прозвали, не слышал?
— Слышал.
— Борюсь с браконьерами, отнимаю у них сети. Карпы-то до шести, а рипус — до полутора килограммов вырос. Наше богатство! А давно ли полмиллиона икринок пустили?
Юрий Иванович передохнул.
— Рыбу изучил, выдержу экзамен по рыбоводству. Теперь пчелу изучаю, чтобы у сада верный помощник был — пасека.
Слушая разговор Федченко с Литвиненко, я невольно подумал: «Таких и старость не возьмет, а если придет, то еще больше украсит их деятельные, не знающие устали натуры».
Поздним вечером мы расстались с Федченко. Он сказал, что задержится еще на часок. Домой, как всегда, он возвратился за полночь. Надо было посмотреть полученные бумаги, подписать подготовленные секретарем документы. Сделать это лучше всего было в часы, когда в конторе совхоза никого не было и директора не беспокоили посетители.
Назавтра в шесть утра Федченко был в кабинете, с кем-то спорил по телефону и что-то доказывал, кому-то давал распоряжения. Он выслушивал и тех, кто входил к нему то за одним, то за другим советом. И все спешил. У ворот конторы стоял наготове вездеход. Шофер нетерпеливо поглядывал на двери, скоро ли появится Федченко? По заведенному порядку дня директор с утра успевал побывать на одном из отделений хозяйства.
А новое утро не радовало, было пасмурным, затянутым серой, непроницаемой пеленой. Лишь с одной стороны в неясном, рассеянном свете пробивалась голубизна неба, вселяя надежду. По грязным улицам поселка твердо вышагивали люди. В совхозе начинался обычный трудовой день.
Перед отъездом я услышал еще об одной примечательной страничке из истории совхоза. Дикие камни, уложенные вокруг пьедестала со скульптурой Горького, установленной при входе во Дворец культуры, были привезены сюда в год освоения целины. Выпахал их из земли Панфила Сокол и другие трактористы, прокладывавшие первые борозды.
Мне подумалось: хорошо было бы на этих камнях высечь имена старожилов целины. Они достойны этого. Разве их подвиг, их самоотверженность и мужество не заслуживают того, чтобы вечно жить в нашей памяти?
Сидит передо мной Иван Иванович Николайчук — седенький, чуть сгорбленный старичок. Неторопливо, с глубоким раздумьем и душевной откровенностью он ведет разговор о гвоздях и тракторе, без которых не было бы ни колхозов, ни совхозов, ни зажиточной жизни в деревне.
Коренной уральский хлебороб, он хорошо знает свои Травники. Бедным был их поселок в старое время. Бывали годы, когда хлебороб питался лебедой, ел горькую полынь. В 1917 году советская власть протянула руку крестьянину, дала ему землю и машины, затем поставила хозяйство на путь коллективизации. Живые страницы истории.
Трогателен рассказ Ивана Ивановича о банке меда, привезенной в гостинец Ильичу от травниковских крестьян, скромна просьба о гвоздях, нужных в хозяйстве. В 1923 году в Москве открылась первая Всероссийская сельскохозяйственная выставка. Как не побывать на ней, не поучиться строить новую жизнь в деревне! И комсомольская ячейка Травников сказала Николайчуку:
— Поезжай на выставку, Иван, ты грамотный. Что увидишь, потом расскажешь. Может, Ленина встретишь. Тогда пожелай ему доброго здоровья, расскажи, как мы живем…
Комитет бедноты утвердил кандидатуру Николайчука, выдал ему тридцать рублей на дорогу.
— Захвати для Ильича банку меда, — наказали комитетчики, — уральский мед от всех болезней лечит.
Завернул Иван банку меда в чистое полотенце и пуще глаза берег всю дорогу. В Москве побывал на выставке, разузнал, что мед Ильичу можно передать через Городской комитет партии, пошел туда. Там приняли гостинец, поблагодарили, заверили, что мед непременно будет доставлен Ленину. И тут осенила Ивана мысль — написать привет Ильичу, рассказать о жизни, как наказывали земляки. Попросил листок бумаги и, волнуясь, чуть сбивчиво, но просто вывел:
«Ну, дорогой Владимир Ильич, скорей выздоравливайте. Ваша жизнь нужна для всего пролетариата России и всего мира. Граждане Травниковского поселка ждут Вашего выздоровления…»
Задумался, о чем же дальше рассказать Ильичу, как поведать о жизни односельчан, о Травниках и, была не была, изложил все по порядку о деревенской бедности, подрыве хозяйства дутовскими и колчаковскими бандами, разоре, какой нанесла Травникам гражданская война. О нужде крестьянской рассказал и опять запнулся. А что надо земледельцу, в чем нуждается уральская деревня, — не сказал, а умолчать нельзя. И дописал:
«…Если рабочий будет все время идти тесно с крестьянином, просвещать его, посылать сельскохозяйственную литературу и газеты, хотя и старые, если рабочий удешевит каждый выпущенный аршин мануфактуры и каждый гвоздь, если поможет рабочий крестьянину, то это будет залог победы…»
В конце приписал, что агрономического образования он не имеет, но очень интересуется агрономией, для чего читает газету «Беднота». Подписался, и еще не утерпел, черкнул: «Если можно, то напишите».
Не написал Ленин, не поблагодарил лично Николайчука за банку меда, не встал вождь больше на ноги. Но ответ на свое письмо Иван Иванович получил. Получили его травниковские крестьяне и все хлеборобы России. Он пришел на село вместе с новой жизнью, с теми заветами, которые Ильич оставил коммунистической партии.
Иван Иванович писал Ленину о гвоздях, мечтал о машинах и агрономическом образовании. Все это сбылось. К машинам на полях и на фермах люди теперь привыкли, словно испокон веков владеют ими. Сам Иван Иванович — первым в Травниках получил высшее образование — окончил в Москве сельскохозяйственную академию, вернулся в родное село и всю жизнь проработал агрономом, сначала на колхозных, потом на совхозных полях.
Прошел бы сейчас Владимир Ильич по селу Травники! Посмотрел бы на жизнь тех, кто прислал ему когда-то крестьянский гостинец. Большие перемены произошли в Травниках, особенно в последние годы, когда здесь были подняты залежные и целинные земли!
На окраинах Травников вырос целый квартал новых двухэтажных зданий: тут и больница, и детские ясли, и сад. Новые дома построены для совхозных рабочих из плит сборного железобетона, индустриальное строительство ведут рабочие чебаркульских заводов.