Иван Шишкин – Случайный попутчик (страница 7)
Кадет отключил связь. Вот теперь он по-настоящему один. Прислушался к себе – вроде бы он собран и не трясется. Неспящая молчит. Это ни хорошо, ни плохо – просто она не знает, что будет. А будет – выбор Судьбы на развилке его пути. Все хорошо, и он подготовился. Только все время пересыхает во рту, надо чаще пить, запас воды на яхте – на следующую половину жизни… Надо было музыкальные чипы с собой в скафандр захватить… И поесть бы не мешало… Как всегда: когда стресс – есть хочу, человеческий атавизм…
Ровно через час он заполнил шлюзовую камеру водой, стравил остатки воздуха, и включил разогрев движителей. Легкая дрожь «Робинзона» передавалась скафандру даже через толщу воды. Все параметры яхты были ОК!. «Ну, кадет Кадет! Старт!»
Он тронул ручку джойстика на внутренней панели управления скафандра, и «Робинзон» ходко двинулся вперед, все быстрее и быстрее. Нажал кнопку, и управлением яхты взяла на себя программа. «Робинзон» чуть завалился на бок и, как пришпоренный скакун, резко прыгнул вверх.
– Ну, взрывайтесь, суки!- закричал Кадет на входе в туннель. Его сердце бухало, как паровой молот. – Давайте! Давайте!…
С той минуты прошло почти три стандартных года.
Часть первая.
1. Длинный день.
Начальник каравана затрубил в рог, и надсмотрщики защелкали своими бичами. Было еще рано, темнота над дальними высокими горами еще только стала чуть рассеиваться. Рабы медленно и неохотно отлипали друг от друга – ночь опять была по-весеннему холодной, и к рассвету они сползались в тесные кучки. Несколько сотен таких шевелящихся кучек – без малого две тысячи рабов. Это – мужской лагерь. А поодаль, откуда каждую ночь медленного продвижения по неровному предгорью несутся отчаянные крики и визг, женский лагерь. Он еще больше.
Вокруг лагерей на почву неправильными кольцами брошены натертые мелом и чесноком веревки – это пограничная линия лагеря, граница жизни и смерти – заступивший ночью за эту границу раб обязательно будет убит голодными собаками-пастухами.
В мужском лагере рабов, совсем рядом с пограничной веревкой, в стороне от остальных рабов спали, прижавшись спинами друг к другу, двое: опутанный толстыми медными цепями громадный, смуглый молодой мужчина с весьма некрасивым, по меркам планеты Гиккея, лицом, и обыкновенный худой гиккеец, пожилой человек с неопрятной растительностью на лице, с ярмом на шее. Одеждой им служили длинные, ниже колен, рубашки из грубого волокна, а одеялами – рванье. Оба они были босы.
Молодой раб не спал, он уже давно просто лежал с закрытыми глазами, а теперь открыл их. Он с интересом посмотрел на светлеющее небо, потянулся, через большую дыру в рубашке почесал голову и волосатую грудь (а заодно поймал какое-то кусачее насекомое и раздавил его), потом медленно вытянул руки, согнул ноги, поворочал головой из стороны в сторону – будто делал утреннюю гимнастику. Он отзывался на не имеющие смысла то ли чужеземное прозвище, то ли имя Кадет, Каддет – так оно удобнее произносилось на гиккейском языке, но сотенный надсмотрщик рабов по прозвищу Бык всем велел называть его Урод.
Кадет отодвинулся от товарища и легким гибким движением встал на ноги. Его цепи глухо звякнули, ударившись о каменистую твердую землю. Его товарищ, пожилой раб, по прозвищу Монах, тоже начал шевелиться, но делал это сонно, неохотно, не открывая глаз. Длинные вислые усы и седая бородка скрывали морщины, шрамы и гримасу недовольства на его лице. Потом он медленно сел, руками придерживая тяжелое деревянное ярмо, клонившее его голову вниз, и огляделся по сторонам.
– Кажется, еще рано говорить «Доброе утро»…- пробормотал он на лингве с почти безупречным произношением. У Монаха – потрясающий лингвистический талант, в который раз отметил Кадет.
– Сегодня – подходящий нам переход,- отозвался он тоже на лингве, чтобы их не поняли другие рабы. Часть ночи он снова обдумывал план побега.- Если я все правильно рассчитал, то – либо сегодня, либо завтра ночью нам надо бежать. Умирать я не собираюсь. И тебе не дам умереть.
– Я готов, – тихо сказал Монах по гиккейски и внимательно посмотрел на Кадета. Вчера вечером, когда Бык хвастался перед другими надсмотрщиками мастерством управления бичом, Кадету особенно досталось, но в основном – рукам, которыми он прикрывал лицо и грудь, и теперь Монах беспокоился, не ослаб ли товарищ. Кадет подмигнул ему, сел и, показывая, что у него достаточно сил, разогнул и опять согнул звено на своих ножных цепях.
– Мне опять приснился побег,- сказал он на лингве.
– Мы убежали? – спросил Монах. Его глаза были светло-голубого, очень редкого на этой планете цвета, и придавали его взгляду детское выражение открытости и доброты.- Впрочем, не говори.
– Я не стал досматривать сон до конца,- со смешком ответил Кадет. – Но у меня осталось хорошее предчувствие, а ты сам говорил, что предчувствие не подводит.
– Странно, что такой высокоорганизованный человек в своих суждениях ссылается на мнение слаборазвитого существа,- сварливо произнес Монах. – Не хочешь говорить – не говори.
– Не сердись, брат,- миролюбиво сказал Кадет. – Я ж тебе объяснял, что предчувствие – вполне научно доказанное явление…
– …основанное на подсознательном интуитивном когортивном и многофакторном анализе действительности, – все тем же сварливым тоном закончил Монах цитату из какого-то справочника по психологии. – Пойми, я не боюсь. Не боюсь! – громко произнес он.- Просто мне нужно больше, чем тебе, времени, чтобы сосредоточиться. Чтобы мобилизоваться.
– Все будет нормально,- твердо сказал Кадет. – Укладывайся, время массажа…
После массажа Монах неторопливо поднялся на ноги и сделал несколько приседаний. При этом он изображал на лице удовольствие, растягивал губы в улыбке. На самом деле ему было больно, потому что его левой ноге нужна была еще по меньшей мере неделя покоя и точечного массажа, но выбора, понимал Монах, у них не было: если Кадет все правильно рассчитал, то завтра-послезавтра лагеря рабов перегонят на земли, подчиненные чугам, и тогда – конец. Конец их судьбам, а возможно и их жизни – почти никому не удавалось вырывался из рабства чугов. От тех, кто вырвался, знали, что еще ни один раб чугов не доживал до старости: как только мужчина-раб не мог работать за двоих, а последний ребенок женщины-рабыни достигал семилетнего возраста, их убивали. К слову сказать, рачительные чуги даже костям рабов нашли применение – из них они варили свой знаменитый на всю Гиккею клей, Императорский клей. А мясо, срезанное с тел мертвых рабов, в Империи чугов консервировалось и шло на прокорм прожорливых собак-пастухов.
Сейчас эти собаки широким подвижным свободным кольцом охватывали лагеря рабов. Почти каждую ночь кто-либо из рабов или рабынь выбирал быструю смерть, перешагнув через пограничную веревку. Надсмотрщиков это нисколько не волновало – беги, жалкий раб! – рабов было много, очень много, потому что приплывающие в порт Дикка работорговцы продавали их необыкновенно дешево – на соседнем огромном континенте, Зеленых Землях, вот уже пять лет шли войны, и пленных было не счесть. Другие, но такие же беспощадные, как чуги, племена подчиняли себе территории и народы: здесь, на планете Гиккея, было раннее Средневековье, по классификации Цивилизованного Пространства.
Вот сейчас засвистит призывную мелодию дрессировщик, и собаки ринутся со всех границ лагерей к нему – за свежим кормом. Последние две ночи Кадет устанавливал с собаками-людоедами ментальный контакт.
Монах пригладил волосы на голове. Стричь или как-нибудь заплетать волосы рабам запрещено. И бриться тоже. Так их легко даже издали отличить от чугов, всегда бритых и наголо стриженных. И делает похожими на вечных врагов чугов – гилей Королевства Стерра. А у Кадета безволосое лицо и шея, как у гиля, и это раздражало многих чугов.
– Ты здоров, Урод? – зычно крикнул издали надсмотрщик Бык, отвлекаясь от своего основного занятия – воспитания рабов своим бичом. Никакой насмешки в его голосе не было – только искренний интерес. Вот уже третью неделю медленного пути каравана рабов по неровному плоскогорью от порта Дикка к границам владений чугов он ежевечерне избивал Кадета бичом, и каждое утро интересовался тем, как он себя чувствует.
– Нет, все-таки он ревнует, – сказал неделю назад Монах, – ведь за многие годы его честной службы ты – первый раб, а возможно – вообще первый человек, который выше его ростом и, как он подозревает, равный ему по силе. Да еще у тебя не растет борода. Если бы ты был просто одним из нас, он бы забил тебя сразу, на второй или третий день пути, на очередном привале, чтобы напомнить всем остальным, что их жизнь ничего не стоит. Но ты – купленный раб, чужая собственность, а собственность, свою и чужую, чуги почитают выше всего. Возможно, Каддет, собственность – это их божество. Поэтому искалечить тебя, испортить чужую собственность, нельзя. Приходится Быку терпеть и злиться от бессилия. Вот если бы ты напал на него…
В первую неделю пути Бык многое сделал для того, чтобы у Кадета была такая возможность, и чтобы он воспользовался ею: иногда вечером он не надевал на него цепи или ярмо на шею, а обходился не тугими петлями тонкого корабельного каната, или, словно нечаянно, оставлял в пределах досягаемости дерзкого раба свой маленький острый бритвенный нож, нож-кадык, а потом, будто внезапно вспомнив, бросался его искать под рваньем, одетым на Кадета… Он не понимал, почему Кадет ни одной из этих возможностей не воспользовался. Не понимали и другие рабы. Только друг, Монах, все понимал. Но две недели назад его нога была еще хуже, чем сегодня. И вот они, наконец, оказались на ничейной территории между землями королевства Стерра и Империи чугов.