Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 90)
Иван и сам уже понял, что погорячился, поспешил — волчат он мог забрать и иначе, может, даже и так, как брал тот, о ком вспомнила мать. Однако сделанного не воротишь. И потому, чтобы хоть немного успокоить себя и мать, сказал решительно:
— Брось ты, мама, и меня, и себя пугать. Все будет хорошо. А уж если что — ружей хватает. Подкараулим и постреляем волков…
— Дай бог, сынок. Ты же знаешь — я ни тебе, ни людям зла не желаю…
И лицо у матери вдруг посветлело, словно на него упали лучи солнца.
— Смотри ты, — сказала она, не сводя глаз с волчат. — Это же надо — из таких слабеньких малюток такие обжоры-ворюги вырастают! Ох уж это волчье отродье! — и улыбнулась. Улыбнулась мягко, ласково.
Весть о том, что Ганнин Иван принес из лесу ни много ни мало семерых волчат, быстро разлетелась по селу. И к вечеру у них в избе кто только не побывал. Одни приходили, потому что хотели посмотреть маленьких волчат — иного такого случая может и не представиться. Другие не видели еще после возвращения из армии самого Ивана, а здесь и повод есть повидаться, поговорить. Были и такие, что шли предупредить Ивана и Ганну: пусть остерегаются — волки не простят, придут отомстить за своих детенышей, обязательно придут в село, — надо как следует подготовиться и встретить незваных гостей.
— Это уж такое отродье, — говорили они. — Тронь их волчье логово — беды не оберешься.
Кто-то вспомнил, как в соседней деревне, в Надлужье, этой весной, перед тем как снегу растаять, убили одного волка — хотел забраться в колхозную овчарню.
— И огромный же был волчище! Говорят, с доброго теленка…
Нинин отец, Макар, тоже заглянул в избу будущего зятя. Долго сидел на скамье, сосал самокрутку, поглаживал свою длинную, лопатой, почти сплошь седую бороду, молча глядел на волчат, которые расползлись по всей избе, а потом, когда уже собирался уходить, сказал:
— Лихо его знает, как было лучше сделать, но что волков ты обозлил, это факт…
— Так что ж, может, мне и вовсе не надо было брать волчат? — спросил настороженно Иван.
— Нет, почему, взял уж так взял. Думаешь, если бы я набрел на логово, не забрал бы волчат? Забрал бы. И каждый бы забрал.
А председатель колхоза, тот же, что и до призыва Ивана в армию был у них председателем, — в сапогах, в темно-синих галифе, в белой, с расстегнутым воротом рубашке, совсем еще не старый, легкий и подвижный, — Павел Петрович Ободушка, который тоже, проезжая мимо на «газике», не мог не забежать в избу, даже похвалил Ивана:
— Молодец! Это же вырасти они все, сколько беды наделали бы! Это же надо — такая орава! На правлении колхоза поставлю вопрос, чтобы премировали тебя. Да-да, премировали…
— Что вы, Павел Петрович, тут же простая случайность, — смутился Иван.
— Пусть себе и случайность, а семи волков нет. Это что-нибудь да значит! И не только для нашего колхоза, но и для других, соседних. И подводу дам тебе завтра волков к Ельники отвезти. Как светать начнет, так и приходи. И вообще приходи. Если помощь нужна — поможем…
— Да как будто ничего такого не нужно. Вот разве что с волками…
— С какими волками? С этими? — Председатель прошелся по избе, показал глазами на волчат.
— Да нет, со старыми, их родителями. Напугали здесь меня, говорят, спасенья от них не будет. Так уж, если что…
— Э-э, забудь! — прервал Ивана председатель. — Если что… Мы тоже не лыком шиты. Охрану удвоим, берданки да ружья соберем со всего сельсовета. Да, соберем. — Председатель любил повторять слова, которые ему почему-то больше других нравились. — Так что не думай, приходи за лошадью. Ну и на работу в колхоз тоже приходи, ждем… Между прочим и место тебе освободилось.
— Какое место? — заинтересовался Иван.
— До армии ты трактористом работал? Теперь думаем бригадиром над всей вашей механизацией поставить. Да, бригадиром!
— Справлюсь ли, Павел Петрович? — несмело произнес Иван и пожал плечами.
— А почему же нет, справишься. Да, справишься. Ты хлопец упрямый, своего всегда добивался. Да и военная служба кое-чему тебя научила. Так что мы ждем, приходи, — с хитринкой, но доброжелательно подмигнул, выходя из избы, председатель.
И на следующий день, утром, Иван пошел в колхозную контору. Председатель был на крыльце, подал Ивану руку, показал глазами на ферму.
— Иди, брат, в нашу посидельню, возьми упряжь, выбери коня и газуй. Можно было бы ради такого случая и машину сгонять, да заняты сегодня машины.
— Что вы, Павел Петрович, и на лошади справлюсь. Спасибо! — сказал, улыбаясь, Иван.
— Благодарить потом будешь, а теперь бери лошадь и езжай. Да, езжай.
От конторы, расположенной в обычной крестьянской избе недалеко от сельсовета, Иван пересек небольшой лужок и направился к ферме, отметив про себя, что за то время, пока не было его дома, здесь почти ничего не изменилось. Разве что постройки, кажется, меньше стали, почернели — Иван знал, что колхозную ферму строят новую, кирпичную, и не у них в селе, а в Мокранах — там лугов больше, пастбищ. Эта, старая, ферма была построена сразу после войны, причем довольно удачно: все хлева стояли один впритык к другому, квадратом, образуя двор, посередине которого находилась та самая «посидельня» — хатка, где на вбитых в стены крюках висела упряжь, где, бывало, собирались ездовые, чтобы убить время, пока пригонят с выгона лошадей и можно будет запрячь и ехать на работу. Теперь лошадей в колхозе было всего несколько десятков, основную работу выполняли тракторы и машины. Поэтому в посидельне, кроме конюха — хромого, глуховатого Апанаса, никого не было. И Иван, открыв дверь и став на пороге, крикнул Апанасу, чинившему на широкой скамейке у окна хомут:
— Добрый день, дядька Апанас!
— Чего? — спросил Апанас, откладывая хомут.
— Добрый день, говорю. Мне лошадь нужна, — крикнул громче Иван.
— Лошадь? — переспросил Апанас и поднялся со скамейки, засуетился, захромал по посидельне. — Говорил, говорил председатель… да только кого тебе дать? Найдяк на ферме будет занят, Гитлер молоко телятам повезет… разве что Мацака?
— Давайте любого, мне все равно, — сказал Иван.
— Что, не хочешь Мацака? — приставив к уху руку, спросил Апанас.
— Да нет, мне все равно, — крикнул Иван.
— Все равно? Нет, не говори. На хорошем коне оно и ехать хорошо. А вот запряги какую-нибудь клячу, намаешься, жизнь проклянешь. Ну, коли на Мацаке поедешь, так вот и упряжь его…
Дядька Апанас снял с крюка хомут, чересседельник, уздечку, вожжи, подал Ивану.
— Неси, а я тем временем Мацака тебе выведу. Он не на выпасе сегодня, я оставил его, не выгонял в табун… И телегу бери поновее, вон ту, что у овчарни стоит…
Иван, закинув за плечи упряжь, пошел по унавоженному, со следами лошадиных копыт двору к овчарне. Положил упряжь на телегу, подождал, пока Апанас выведет из конюшни Мацака.
Мацака Иван не знал. И обрадовался, когда увидел пегого, в яблоках, довольно рослого коня, которого вел за гриву Апанас.
— Мацак, он конь спокойный, не норовистый, — говорил не то себе, не то Ивану Апанас. — И подгонять очень не надо, сам идет, только вожжи держи, дорогу показывай, А ты что, волчат в Ельники повезешь?
— Да уж придется, — выдохнул Иван.
— Вези, вези… Копейку, видимо, ладную загребешь. Повезло тебе. Ни за что, можно сказать, сами деньги приплыли. Так чего же их не взять, а? — усмехнулся Апанас, показав изъеденные, желтые зубы.
— Дело, дядька Апанас, не в деньгах, — снова сказал Иван громко, чтобы услышал Апанас.
— Оно, я и сам понимаю, что не в деньгах, — согласился с Иваном Апанас. — Но и деньги тоже на дороге не валяются…
Иван запряг Мацака и огородами, мимо хлева, подальше от любопытных глаз, подъехал к своему двору. Зашел в избу, снова собрал волчат в постилку, завязал, вынес и положил в телегу. Мацак, видно почувствовав волчий запах, навострил уши, фыркнул, посмотрел на Ивана большим зеленоватым глазом.
— Не бойся, эти тебе зла не причинят, — сказал Иван коню и добродушно похлопал его ладонью по крупу.
На крыльцо, закрыв заслонкой печь — наудачу, — вышла мать Ивана, с любовью, и тоской в глазах посмотрела на сына. Вздохнула и сказала грустно:
— Может, ружье у кого попросил бы, а, Иван? Леший его знает, а вдруг волки за подводой увяжутся?
— Ой, мама, не пугай, — засмеялся Иван.
Однако, подумав, все же вернулся в дом, взял из-под лавки топор, засунул его поглубже в сено. «Кто его знает, в дороге всякое может случиться. Топор не лишний будет».
Сел на телегу, натянул вожжи и ласково понукнул:
— Но-о, Мацачок, поехали!
Конь тронул с места, свернул на дорогу — и колеса мягко покатились по сыпучему, сухому песку.
Иван поглядел на небо, на солнце, которое уже оторвалось от леса и поднималось все выше и выше, подумал: «К обеду, до жары, пожалуй, буду в Ельниках».
Оставив позади село, поле и въехав в лес, снова начал перебирать в мыслях то, о чем все чаще думал в последнее время, когда оставался один, чем жил: о Нине, которая скоро должна стать его женой, об избе, которую он на днях пересыплет, о матери — ей, старой, все кажется, что он, Иван, не взрослый человек, а еще совсем ребенок… Малый, беспомощный ребенок…
II
Вряд ли был бы Иван так беззаботно-спокоен в лесу, направляясь в Ельники, если бы знал, что следом за ним, за его подводой, прячась в лозняках и зарослях, крадется, бежит волчица — мать тех самых семерых волчат…