Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 92)

С неделю Подгалая пролежала в логове, никуда не отлучаясь ни на минуту, — согревала теплом волчат, кормила, поила их своим молоком. Но скоро ее начал донимать голод, она почувствовала странную вялость во всем теле, слабость. В глазах время от времени темнело, и тогда она проваливалась, словно в пропасть, в сон. Очнувшись, не чувствовала облегчения, голова была тяжелой, ноги непослушными, ее покачивало. Да и не было молока. Голодные волчата оттягивали, рвали соски. Она поняла — лежать ей в логове, быть все время с детьми не выходит. Надо куда-то идти, надо искать что-то поесть. Вспомнила снова Полено-Хвоста, его нелепую смерть… «Был бы жив Полено-Хвост, не пришлось бы оставлять детей одних. Принес бы поесть и мне, и малышам… А так… разве я не предупреждала его об опасности, разве не подсказывала?.. Нет, полез на рожон, в ту овчарню, понадеялся на свою силу», — в который раз и осудила, и пожалела она Полено-Хвоста.

Вначале она не отходила далеко от вывороченного дерева. Отбежит на несколько шагов — и назад, к волчатам. «Как, как они там, одни, без меня?» Вернется в логово, ляжет, согреет, даст волчатам потаскать себя за соски — и снова на ноги, снова бежит. Нюхает, ищет, где бы что-нибудь перехватить, чтобы не мучил, не сосал так голод. Ела, глотала без разбору все, что попадалось на глаза, — труху, птичьи яйца, мышей. Как-то вспомнился ей тот боровок, которого она загнала в ольшаник и там съела. И хотя это было не так и близко от логова, она все же побежала туда. Побежала не днем — днем оставлять одних волчат в логове не осмелилась, — а вечером, когда сгустились сумерки. Вначале бежала по лесу, потом выскочила на ржаное поле. Рожь поднялась уже довольно высоко и густо, бежать по ней было трудно. И Подгалая побежала лугом. Крадучись, достигла ольшаника. Было тихо, тепло и как-то тревожно. На минуту Подгалая остановилась, понюхала воздух — нет, кажется, нигде никого. Шмыгнула в ольшаник, без особого труда отыскала то место, где расправилась с боровком. Отыскала по запаху — остатки загнили и уже распространяли зловоние. Но Подгалая на это не обратила внимания — ела, что попадало ей в рот. Кусок бедра даже схватила в зубы и понесла с собой. «Вот и детям будет чем позабавиться…» Бежала — и сама удивлялась: ни тревоги на душе, ни страха. «Вот что значит быть сытой, — подумала Подгалая. — Может, и Полено-Хвост был таким самоуверенным, потому что не знал, что такое голод…»

Бежала Подгалая к своим детям, и вместе с нею в ночной тишине бежала круглая, как разрезанный арбуз, луна, бежали, мелькали звезды…

Шли дни, волчата набирались сил, подрастали, у них начали прорезаться глаза. И Подгалая в поисках пищи все дальше и дальше уходила от своего логова. Иной раз ей везло — попадались утиные или гусиные выводки. Тогда, наевшись вдоволь, она думала о том времени, когда дети подрастут, она поведет их на охоту, будет учить, как подстеречь добычу и мгновенно бросаться, хватать зубами. Были дни неудач, и тогда ее одолевали мрачные, невеселые мысли. Особенно, когда шел, не переставая, дождь. Тогда Подгалая снова и снова вспоминала Полено-Хвоста, и упрекала, и кляла его. «Может, и лучше бы, если б мне достался один из тех волков, которых он порвал. Во всяком случае, не лез бы напролом, был бы жив, не оставил бы одну с детьми… А то и детей стереги, и пищу добывай… Ладно, волчата пока маленькие… А как подрастут, начнут мясо есть? Где набраться его, чтобы прокормить эту ораву? Тут самой голод утолить — и то, бывает, целый день рыскаешь по лесу… А это же еще целых семь ртов, семь животов…» Приходили и такие мысли: прокормит ли она вообще одна семерых волчат, но подохнут ли с голоду?.. Но время шло, день сменялся ночью, волчица добывала пищу, наедалась досыта — и мысли эти забывались, словно их и не было. Снова она думала о том, что вот подрастут волчата, она придет в стаю вместе с ними, и за нее снова будут рвать друг друга волки-самцы. И снова, наверное, победит самый сильный, и снова заберет ее, уведет с собой. «Только теперь я буду умнее, осмотрительнее и не буду безответно слушаться самца, подчиняться его воле и настроению, а добьюсь, чтобы и он меня слушался… За лето я отъемся, наберусь сил, вылиняю, буду опять легкой и привлекательной…»

Эти мечты помогали Подгалой жить, растить волчат. Иной раз, задумавшись, она бежала и бежала, забывая, куда и зачем направлялась. Так было и в тот ясный, солнечный день. Вернувшись на рассвете к волчатам, накормив и согрев их, она немного подремала и сама. А потом, проснувшись, вспомнила, что, бегая как-то по лесу, у копны прошлогоднего сена натолкнулась на козу. Коза была толстая, неповоротливая, ее ничего не стоило схватить. Но козою она, Подгалая, тогда не прельстилась — совсем не хотела есть, была сыта. «А что, если сбегать сегодня к той копне сена?.. Вдруг коза и теперь там?..» И как только взошло, пригрело солнышко, спала немного роса, Подгалая была снова на ногах — бежала к тому месту, где однажды увидела козу. По дороге попался на глаза заяц, и она погналась за ним. Заяц перехитрил Подгалую: бежал, бежал — и вдруг исчез. Исчез, как в воду канул. Как ни искала его волчица, как ни принюхивалась, стараясь снова напасть на заячий след, — все впустую. Вернулась в бор, прошлась еще раз по заячьим следам. И снова их потеряла. Раздосадованная, обежала то место, где, она знала, жили бобры. Услыхав всплеск, долго лежала в кустах, ждала, что бобр вот-вот вылезет на берег, и тогда она… Нет, бобр не вылез на берег, а, повозившись, поплескавшись в воде, вернулся в свое жилище. Снова стало тихо-тихо — не улегся ли бобр спать?..

Подгалая еще немного полежала в своем укрытии, впитывая всем телом благодатное солнечное тепло, и снова поднялась на ноги, снова побежала.

«Волчат к мясу пора приучать. В село бы заглянуть. Там теперь всякого молодняка хватает. И телята, и ягнята, и поросята, и гусята, и утята, и цыплята. Погонись за выводком — обязательно будешь с добычей, что-то попадется на зуб». Но нет, она еще голову не потеряла. В село она, конечно, пойдет, но не теперь, не теперь… Стоит ей сделать что-нибудь не так, озлобить людей — и те бросятся с собаками по ее следам… Сама она, может, как-нибудь и спасется, а волчата?.. Волчата погибнут. Вот подрастут — тогда она пойдет, конечно, в село. Надо же волчатам показать, как испокон веку брали волки у людей овец, телят, надо научить. Многому надо их научить. Впереди у них жизнь! Жизнь!

Представила, как она пойдет вместе с волчатами в село. Впереди, наверное, она сама, а по сторонам, сзади, поотстав на какой-то шаг, — они, ее дети. Крепкие, гладкие, большие, почти взрослые. Ничего, что без отца, Полено-Хвоста. У-у, попадись им тогда кто-нибудь на дороге, пусть корова, лошадь или даже сам человек…

Даже зубами лязгнула, взвыла, представив, что будет, если кто-нибудь попадется им на дороге. «Не я, не мы будем удирать, а он… Да еще как, еще как удирать! Не один же волк, не одна я, волчица, а целая стая!.. Да мы гуртом все равно нагоним его. Не удере-ет! Наш будет! Непременно будет наш. Это не сейчас, когда я одна… Совсем, совсем одна…»

Так Подгалая, занятая своими мыслями, бежала и бежала по лесу. О козе как-то совсем забыла. Вспомнила, когда была уже довольно далеко от того лужка и копны сена, где видела козу. Вернулась, пробежала по лужку, обнюхала траву. По запаху догадалась, что коза недавно была здесь, на лугу. Может, даже нынче утром. Взяв след, побежала туда, куда ушла коза. Миновала небольшой реденький лозняк, ольшаник, затем молодые дубки и очутилась на лесной поляне. Прислушалась — что-то зашуршало в кустах.

«Коза?!»

Шмыгнула туда, в кусты. И верно, в кустах орешника стояла рыжая коза и облизывала языком такого же рыжего, как и сама, козленка, который, испуганно подняв голову, лежал в траве. «Ты смотри, у нее, оказывается, еще и малыш!» — обрадовалась, повеселела волчица. Коза, видимо, почуяла недоброе — повернула в ту сторону, где затаилась Подгалая, голову, прислушалась. Встал на ноги и козленок. Еще минута — и коза, а следом за нею и козленок метнулись в сторону. В другой раз волчица не погналась бы за козой, а залегла бы вот здесь, в кустах, у поляны. Знала — всякой козе присуща глупая привычка возвращаться на то место, где ее кто-то спугнул. Наверное, обычное любопытство — посмотреть, кто же ее прогнал. Но теперь Подгалая не стала прятаться в кустах и ждать. Коза с малым козленком далеко не убежит. Сама-то коза может и удрать, а козленок…

Подгалая стремглав бросилась за козой. Замелькали ветви кустов, высокая прошлогодняя трава. Минута, еще минута — и Подгалая почуяла запах молока и теплого живого мяса. Коза мчалась со всех ног, забыв о козленке. А может, и не забыла, спасалась, как могла, сама. Козленок пытался угнаться за матерью, но у него еще мало было сил, ловкости, и он скоро отстал. Подгалая нагнала его, зубами схватила за горло, бросила наземь…

Минута — и Подгалая уже рвала молодое тельце, глотала еще теплое мясо. Глотала вместе с кожей, с шерстью. Утолив голод, вспомнила о волчатах. «Пора, давно пора приучать их к мясу. Что им одно молоко? Да и не хватает его на всех. А что, возьму остатки в зубы да потащу к логову. Если не дети — сама съем. Не оставлять же здесь…»