Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 86)

В самом конце заново раскопали старый пруд. Еще не сравнялась по цвету с землей серая глина и не разрослись из колышков вербы, только выбросили побеги-однолетки.

Заборы вокруг новых хат крашеные, на цементных или металлических столбах, ровные. Лишь изредка они перемежались старым, позеленелым тыном из жердей, над которыми буйно клубится сирень во весь палисадник. За тыном — заросший травой двор, хата, в которую никто не вернется, не сотрет пыль у щеколды на двери, не оставит следа на пороге.

А ее хата, с чуть заметной тропкой по мураве, ничем почти не отличалась от оставленных. Анэта даже остановилась, пораженная этим сходством. Если б дети были с ней, и она построила бы новую хату, растила бы внуков… Анэта вздохнула. Подумалось, что и поле, верно, забыло про те человечьи руки, что трудились над ним, пока не ослабели, ведь у поля нет живой души и памяти.

Анэта в задумчивости коснулась рукой шершавой коры вяза. Внутренность его, вся трухлявая, давно высыпалась, но дерево крепко держалось на оболони. По правде, его надо бы срубить, чтоб не повалилось в бурю и не наделало беды. Да как его срубишь, когда оно здесь век вековало у самой хаты…

Над головой Анэты низко вспорхнула птичка, села посреди улицы, небольшая, с рожками на голове. Она будто удивилась Анэте, наклонила головку, посмотрела на старуху, потом, осмелев, побежала через улицу к Анэтиному двору. Бежала так же, как и наш жаворонок по полевой дороге. «Румок прилетел», — вспомнила Анэта, как называла мать эту редкую в наших краях птичку, северного жаворонка, что порой ищет у нас тепла. К большому морозу это. В финскую, когда сады повымерзали, рано румки прилетели. «Снег нужен на озимь!» — подумала Анэта, глядя на птичку, которая повела ее взгляд к воротам…

X

Анэта даже глазам не поверила: ворота были открыты. На дворе стояла серенькая легковушка, словно неслышно спустилась сверху, пока она осматривала вяз. И неведомо почему, приросли к земле ноги, затрепетала душа — и невозможно стало и шагу ступить, будто впереди пустота. Все шло, как и должно было идти, — просто. Сейчас посадят ее в машину и увезут!..

— Где это вы были, мама? Я не знал, у кого и искать. У Гэльки хата замкнута.

Федя быстро шел через улицу, в расстегнутом пальто, без шапки.

Анэта все еще словно не вернулась, словно откуда-то издалека смотрела на сына. Может, потому, что на холоде, в расстегнутом пальто, полы которого развевались на ветру, казался он невысоким, худым, бледным и немолодым, какими выглядят до времени постаревшие от тяжкого труда люди.

Федя не подал руки, обнял мать, прижал к себе.

— Как же это ты сегодня надумал приехать? Я ждала, что завтра…

Анэта все еще не решалась двинуться с места — идти, собираться.

— А как же там твои?

— Здоровы. Лена со мной приехала.

— Вот как! А где ж она? — Анэта глубоко вздохнула.

— В хате. Я боялся, как бы вы тут не замерзли. Хорошо, что топили, не жалели.

— А чего жалеть?

— Пошли в хату, а то холодина. — Федя чуть тронул мать за локоть и повел к крыльцу. — Где это вы ходили?

— К Вале ходила. Вот выбралось время, и сходила, — чтоб опередить Федю и не признаться, зачем собралась к дочке, поторопилась сказать Анэта. — Они ведь как в городе живут, все у них есть. Ты вот и в городе, а тощий какой-то, будто нездоров. Может, кабы тут где работал, так и денег больше было б и здоровее сам.

— Теперь поздно менять, — ответил Федя.

Анэта почему-то долго нащупывала щеколду на дверях из сеней в хату, Федя сам отворил матери дверь.

Лена сидела на лавке у стола в пальто, сложив руки. Она поспешно встала, подошла, поцеловала Анэту.

— Что ж вы не раздеваетесь? Вот на стол чего соберу…

Анэта знала, что теперь надо что-то делать, двигаться, занять себя какой-то работой. Она заторопилась расстегивать кожушок. Что-то надо было придумать… Не такой же еще холод, и не такая она слабая, еще хватит сил за собой присмотреть, эту зиму перебьется…

— Не раздевайтесь, мама. Холодновато в хате. Не надо ничего. У нас же там дети одни на весь день остались. Надо, пока не стемнело, домой вернуться. Взгляните, что с собой хотите взять… А если что еще надо будет, так я съезжу, привезу.

Анэта отступила и села на лавку.

Федя и Лена смотрели на нее, не знали, что сказать и что сделать. Анэта почувствовала, что плачет от внезапной слабости и беспомощности, что у нее нет сил подняться и сделать шаг.

— Чего вы, мама? Что случилось? — встревоженно спросил Федя.

Анэта только покачала головой — ничего, ничего не случилось… И вспомнила, что еще не сделано, из-за чего она не может ехать.

— Как же это… сразу? И окна незабитые, и замка нет, ни на двери, нигде… Надо же в порядке все оставить, это ж хата, а не гумно какое-нибудь!

— Замки я привез. А окна… Придумаем что-нибудь, сделаем. Вы тут с Леной поглядите, что хотите взять с собой. Давайте, давайте, а то сколько там дня осталось.

Больше Анэта ничего не могла придумать. Тяжело, устало поднялась, как в тумане подошла к сундуку, откинула крышку, достала две чистые рубашки, юбку, подаренное еще матерью домотканое покрывало и завязанный в старый платочек свадебный наряд, который она берегла все годы.

Лена молча смотрела на свекровь и не решалась ничего сказать. Анэта стояла перед сундуком, прикоснулась рукой к свежей чистоте сосновых досок, взяла на ладонь крестики и обручальное кольцо, не зная, куда положить.

— Давайте я к себе в сумку возьму, в кошелек, чтоб не потерялись.

Анэта послушно протянула невестке крестики и колечко, закрыла сундук.

— Это все? — удивленно спросила Лена. Анэта только развела руками.

Нечто необычное творилось с нею: и слышала она все будто бы издалека, слабо, как из-под земли, а сама она, маленькая, беспомощная, все отплывала, отплывала куда-то вдаль, и все туманилось, туманилось в глазах.

Лена достала из сумки полиэтиленовый мешочек, спросила:

— Федя говорил, что там у вас осталось…

— Ага, ага, идем. Возьми спички посветить.

Пока Лена светила спичками, Анэта достала из кадки кусок сала, потом вспомнила, что в шкафу еще лежит кружок своей колбасы, которую она берегла для внуков.

— Ты неси все это в хату, неси, — отправила невестку Анэта. — А я хлеб заберу. Чего он тут цвести будет.

И голос свой она слышала издалека. Забрала две буханки хлеба и не знала, куда девать его. Вспомнила, что а из чугунка в печи надо выкинуть картошку, вылить воду из ведра, чтоб не замерзла. И не верилось, что будет тут в хате такой мороз.

Лена на столе оскребла от соли сало, завернула в газету и спросила:

— А куда хлеб, мама? Картошку и обрезки можно выбросить?

— Ага. И хлеб туда положи. Придет пес какой-нибудь… Съедят, не пропадет. Я сама давай вынесу, сама…

Лена взяла сумку, вынутые Анэтой из сундука вещи, вышла, не закрывая за собой ни одной двери. Анэта сперва собралась было позакрывать их, но вспомнила, что теперь держать тепло уже не нужно, и сама пошла следом, слышала, как Лена стучала дверцами машины.

Ведро Анэта поставила у забора, заглянула в открытую дверь клети.

Федя маленьким блестящим топориком ударил по ореховому обручу, и большая, в человеческий рост, кадь под зерно, в которую когда-то малышом забрался было Федя и не мог выбраться, легко рассыпалась, сухо застучав клепками.

— Зачем ты?.. Крепкая еще кадка была.

— Кому она теперь нужна? Хватит окна с улицы забить.

Федя за два раза вынес клепки во двор, достал из кармана новый, с блестящей дужкой замочек и замкнул дверь. Только теперь Анэта увидела, что такой же новый замочек висел и на дверях хлева.

Лена стояла у машины, зябко съежившись, смотрела на Федю, и он спросил у нее:

— Из хаты все забрали?

Анэта издали видела, что Федя спешит и старается не смотреть ей в глаза.

Анэта так и вскинулась от первых ударов по гвоздю: глухих, будто забивали крышку гроба. Она точно в гипнозе смотрела, как мелькает в воздухе белый топорик, и, не чуя, как земля поплыла из-под ног, закричала, не помня себя: «Господи!!» — рванулась по той пустоте, где когда-то была земля под ногами, к порогу, чтоб ухватиться рукой за щеколду, но почувствовала, что проваливается, падает…

Она все силилась дотянуться рукой до щеколды, но вдруг какая-то сила легко подняла и понесла ее.

Хотя и слабо, Анэта слышала голос сына: «Воды, Лена. Дай скорее воды. Раньше надо было приехать… Так бы и умерла она одна!»

Вода холодом обожгла лицо, потекла по шее, и голоса приблизились: «Пусть посидит, не закрывай дверцы… В дорогу возьми с собой воды…» — «Надо же так… У нас ей хорошо будет!»

Анэта чуть приоткрыла глаза. Лена стояла коленями на переднем сиденье с кружкой воды в руках. Федя обмакивал платок и прикладывал матери ко лбу. Анэта даже вздрогнула от этого мокрого холода.

— Вам лучше, мама? Что с вами?

Она не ответила, только покачала головой.

— Вы, может, больны? Что у вас болит?

— Ничего… это так… сомлела… Ничего.