Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 60)
— Эля, — спросил я, — а можно мне встретиться с вами и Верой?
— Ну со мной можно в любое время, — засмеялась она. — А вот со мной и Верой… Погодите, — сказала уже серьезно, — вы сейчас можете приехать сюда?
— Куда?
— В Дом радио… У нас тут запись, она должна скоро кончиться. Вы были здесь когда-нибудь?
Нет, я никогда не был в Доме радио и сказал об этом Эле. Она пообещала заказать пропуск, велела взять с собой паспорт и приехать через час в четвертую студию. Это на четвертом этаже, надо подняться на лифте и сразу же налево.
Положив трубку, я встретился с настороженным взглядом мамы. Она сидела за столом с какой-то работой, в очках, я подошел к ней, обнял худые, узкие плечи:
— Ну не надо так смотреть на меня… Вернусь не поздно…
— Гляжу, знакомых девушек у тебя сколько угодно. Неужто нельзя какую-нибудь из них выбрать в жены?
— Мама, тебе уже надоело приглядывать за сыном и ты ищешь замену, верно?
Моя шутка ей не понравилась, она ничего не ответила, только вздохнула. Ну что ж, можно понять ее озабоченность судьбой родного сына…
Я осторожно провел ладонью по ее теплой поблекшей щеке и пошел одеваться.
По дороге думал, что скажу Вере. Особенно убедительных и умных слов не находил и решил просто сказать, как теперь Толе плохо. Этого будет довольно, если она хоть чуточку любит его. Я был уверен, что меня поддержит и Эля.
С неожиданной теплотой, по-хорошему думал я о ней, сам себе признаваясь, что подсознательно я все эти дни скучал, хотел быть с нею, видеть ее, и теперь с нежностью вспоминал какие-то жесты ее, слова…
В Доме радио я поднялся на четвертый этаж. Там за большими черными дверьми слышался Верин голос, она пела песню «Явор и калина», красиво пела, с чувством.
Я отворил дверь в вошел в комнату. Тут на огромных магнитофонах крутилась пленка, за широким пультом с разными ключами и микшерами сидела пожилая женщина с крашенными в каштановым цвет волосами, держа в отставленной в сторону руке сигарету. Молоденькая девчушка примостилась на стуле у окна и поглядывала на магнитофон.
А где же Вера?
Пока я не огляделся и не увидел за толстым двойным стеклом в другом помещении — радиостудии — Веру перед микрофоном и за роялем Элю, я растерянно вертел головой, не понимая что к чему. И женщина за пультом, и девушка у окна смешливо следили за мной, что, мол, за чудило врывается во время работы да еще ведет себя, как дурак на ярмарке.
Я сказал, что мне нужны Вера Луговская и Эля… Тут я споткнулся, потому что не знал Элиной фамилии, не догадался спросить. Но меня сразу же поняли и сказали, чтоб я немного подождал, записывается последний вариант песни, сейчас и Вера и Эля выйдут.
Верно, они вышли минуты через три. Эля заметила меня сквозь то двойное стекло и помахала рукой. Белая кружевная блузка с длинными рукавами, черный сарафан придавали ей строгий вид.
Вера подала мне узкую холодную ладонь, устало улыбнулась и попросила:
— Ты, Володя, не обижайся на меня за вчерашнее. Я тебе много лишнего наговорила…
— Да только ли мне, — сразу приступил я к делу, но она не дала мне продолжить. Снова положила холодную свою ладонь мне на руку:
— А об остальном лучше не надо.
— Послушай, да ты знаешь, что натворила? — загорячился я. — Ты бы поглядела, что сталось с Толей.
— Я все знаю, Володя, — губы ее передернулись и твердо сжались. — Поверь, мне тоже нелегко, но рано или поздно мы должны были прийти к этому…
— Ну как знаешь, — сдался я, потому что понял, что никакое красноречие не может изменить ее решения. Да и не мне, в конце концов, вмешиваться в это дело.
— Ну, как записались? — спросила Вера у пожилой женщины.
— В норме, — ответила та. Прямо с пульта, нажав белую клавишу, включила магнитофон на перемотку. С мышиным писком закрутилась обратно пленка. Интересная аппаратура, с удовольствием бы покопался в ней. Еще со школьных лет завораживает меня радиотехника.
— Дать послушать? — повернулась женщина к Эле.
— Что за вопрос, Ольга Александровна, конечно, дать! — весело и возбужденно воскликнула Эля. Подошла к окну, оперлась спиной о высокий подоконник и показала на место рядом с собой:
— Идите, Володя, сюда. Послушайте наше творчество.
Вера села возле пожилой женщины, и мы стали слушать песню. Мне она понравилась, и я сказал это, когда она окончилась. Вера встала и, не говоря ни слова, вышла. Зато Эля начала хвалить Ольгу Александровну за удачно поставленные микрофоны, благодаря чему фортепиано и голос звучат ровно, передана каждая интонация, каждая нотка.
Вера вошла уже одетая, попрощалась со всеми, Эля же схватила меня за руку и почти потащила в комнату напротив, из которой хорошо видна была улица и подъезд Дома радио.
— Вот посмотрите, он уже стоит…
— Кто стоит?
— Да кто же еще? Начальник ваш… Вон его машина…
В самом деле на другой стороне улицы я увидел «Волгу» Косенко.
Мы молча смотрели. Вот на высоком крыльце Дома радио показалась Вера. Косенко сразу же выскочил из машины, быстро подошел к ней, подал руку — она была уже на последних ступеньках — и помог сойти. Так вот, держа ее руку перед собой, довел Веру до машины, распахнул дверцу.
— Тьфу, — не выдержал я, — просто противно.
— Что противно? Вам не нравятся воспитанные мужчины?
Она хитро покосилась на меня, слегка вздрагивали ее длинные, густо накрашенные ресницы. Пошла по комнате, заставленной музыкальными инструментами в чехлах и разной вышины пюпитрами, потерла руки, закусила нижнюю губу в раздумье, потом сказала:
— Давайте пойдем отсюда… Вы проводите меня до троллейбуса, по дороге и поговорим.
Еще раз глянула на меня и засмеялась:
— Не бойтесь, сегодня мне за город не захочется…
И снова а шел рядом с ней, придерживая за мягкий меховой рукав, снова она сжимала рукой воротник шубки, зябко кутаясь в него, видны были только ее чистые белые скулы, глаза и нос.
— Я стараюсь понять Веру и, кажется, начинаю догадываться, — говорила Эля. — Видите ли, она очень устала за эти гастроли, выступать приходилось по два раза в день, транспорт в основном вертолеты, к тому же постоянные стычки с администратором. О, у нас такой администратор — деятель крупного масштаба. Инициатива так и бьет через край, так и бьет. Представляете, для рекламы заказал фотостудии тысячи две Вериных карточек, дал ей и велел каждой девчонке, которая прибежит за кулисы или поднесет цветы, дарить на память… Мол, девчонка покажет карточку подружке или десяти подружкам, похвастает, что получила от певицы Луговской, и то тоже захотят иметь такие карточки, придут на концерт… Ну, Вера отказалась, не нужна мне, мол, такая спекуляция. Тогда наш администратор стал сам распространять фотографии. Вера дозналась, опять скандал. И так на протяжении почти всех гастролей… Можно догадаться, с каким настроением она приехала. А тут муж пить начал, не знаю, что там у него, разочарования или радости…
— Между прочим, если б она не поехала на эти гастроли, с мужем бы этого не случилось, — сказал я.
— О чем вы говорите, Володя?! — удивленно воскликнула Эля. — Как можно не поехать на гастроли, запланированные полгода назад. Даже если б она захворала, и то должна была б догнать нас в пути…
— Ишь ты, как у вас там строго, — хмыкнул я. — Ну и шеф мой как раз кстати попался.
— Ваш шеф — деликатный человек…
— Уж не завидуете ли вы своей подруге?
— А вы уж не ревнуете ли? — Снова в мою сторону смешливый, задорный взгляд, и я почувствовал, что с ним как бы сократилось расстояние между нами, возникло ощущение давних добрых отношений, которые связывали нас и делали естественным такое легкое, добродушное подтрунивание друг над другом…
— Да, ревную, — сказал я. — Ревную даже к этому вот столбу, не то что к такому изысканному джентльмену, как мой шеф…
Я уже твердо знал, что Эля нравится мне больше, чем кто бы то ни было, и что ей тоже хорошо со мной, и потому лица встречных, машины, шумевшие рядом, деревья, дома расплывались в зыбком тумане, потеряли свою реальность, как и все на свете, кроме ее голоса, глаз и белых широкоскулых щек.
Мы поднялись на гору у Дворца профсоюзов, там Эля обернулась назад и сказала:
— Очень люблю это место в такую пору. Поглядите, как красиво.
Вниз до самой площади Победы текли желтые цепочки фонарей, двигались, рдели в ясной чистоте вечера алые огоньки машин, а над их разноцветным хороводом плыл в темном небе обелиск Победы, строго и недвижимо вырисовывался орден на его шпиле, подсвеченный узкими лучами прожекторов.
— Я вообще люблю Минск… Все тут знакомо, каждая улица, каждая площадь — частичка моей жизни.
Мы дошли до ее подъезда, но мне не хотелось прощаться. Видно, она почувствовала это и сказала:
— Давайте зайдем к нам, угощу вас кофе.
Мне очень хотелось еще побыть с ней, но идти к ней, где будет мама, сын, может быть, еще кто-нибудь?..
— Ну что вы раздумываете? — Она взяла меня под руку. — Знаю, чего вы боитесь… Но мама уже ушла на работу, а Васек мой очень компанейский человек.
И мы поднялись на третий этаж. Нас встретил резвый мальчуган с широкоскулой рожицей. Мы познакомились. Я спросил, почему его зовут Василием, а не Игорем или Олегом, как теперь модно, и он с гордостью сообщил мне, что так звали его деда-железнодорожника и что он, Васек Маркевич, тоже будет железнодорожником.
Потом он рассказал мне, что дед его умер, а бабушка на пенсии, но все равно ходит на ночные дежурства через две ночи на третью. Сегодня как раз эта третья ночь.