Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 53)
— Честность сама по себе пустое слово, золотко. — Разговор не на шутку взволновал Раговича, он уже не посмеивался снисходительно, как раньше, а постукивал длинным костистым пальцем в такт своим словам по краю стола. — Да, пустое. Такое понятие, как честность, само по себе ничего не значит. Честность подонка мы называем цинизмом, и его рассказ о своих авантюрах не вызывает ничего, кроме отвращения…
Вера повернулась к Косенко, как бы ища поддержки, и я невольно обратил внимание, с какой жадностью, прямо-таки не отрывая глаз, он смотрел на нее. Тц, тц, тц, как сказал бы Локавец.
— Не буду теоретизировать, — задумчиво и негромко заговорил Косенко. — Вот лично у меня как было… Войну кончил восемнадцатилетним мальчишкой, имел среднее образование, кроме того, орден, медали — возвращайся домой героем, устраивайся на какое-нибудь теплое местечко и куй себе на здоровье свое счастье…
Мой друг, между прочим, так и сделал. Окончил заочно техникум, работает начальником управления — заслуженный строитель, имеет дом, хозяйство, кучу внуков и считает себя счастливым. В этом его жизненная честность, и упаси меня бог сказать что-нибудь дурное о таком понимании счастья. Но лично для меня это абсолютно не подходит. Я поступил в институт, а потом куда только не кидала меня воля начальства и собственная судьба. Здесь задержался дольше, чем обычно, но тоже не знаю, надолго ли.
Эдик, который сидел все время с довольно кислой физиономией и, встречаясь со мной взглядом, незаметно для других морщился, сразу встрепенулся, твердо положил ладонь на край стола.
— Виктор Петрович, вы должны работать с нами. Правду говорю, Володя?
— Об чем речь? — развел я руками.
— Спасибо вам, друзья, спасибо, — видимо, расчувствовался Косенко.
Неужто он принял все это всерьез? Сколько неожиданных открытий сделал я сегодня в характере своего начальника!
— Вот тем и живу — благодарностью и добрым отношением близких людей. — Косенко улыбнулся застенчиво и скромно.
— Кажется, я понимаю вас, — тихо проговорила Вера.
Решившись что-то сказать, Толя кашлянул, прочищая горло, но все-таки голос его прозвучал хрипловато, неестественно, несколько гнусаво:
— Как приятно видеть такое единомыслие…
Что это с ним? Лицо мрачное, под кожей перекатываются желваки, пальцы нервно мнут сигарету. Как же я сразу не сообразил, что повышенное внимание моего начальника к Вере не осталось незамеченным… Но разве можно из-за этого злиться?..
— Ты это о чем, Толя? — удивленно спросила Вера.
— Я говорю, приятно видеть такое взаимопонимание у людей разных поколений. Как пишут в газетах: нерушимое единство отцов и детей…
Вера, все так же опираясь на локоть, медленно повернула к нему голову.
— Тебе не кажется, что эти газетные цитаты тут неуместны?
— Ваш муж, Вера, ведет себя честно, — примирительно, с грустной ноткой доброй мудрости сказал Косенко. — Это надо ценить… Однако он ошибается, считая, что разница в возрасте мешает нам иметь одинаковый взгляд на вещи.
Он сидел великодушный, умный и спокойный, мой уважаемый шеф товарищ Косенко, и я подумал, что даже Зевс у себя на Олимпе не смог бы принять более величественной и благородной позы.
Толик поморщился, сейчас он был похож на человека, у которого болит зуб. Должно быть, он и сам понял, что выдает себя, потому что встал, подошел к радиоле, стоявшей у книжной полки, порылся в пластинках и поставил танго. Старое танго с аккордеоном, скрипкой и кастаньетами.
— О, танго! — сразу вскочила Эля. — Хочу танцевать! — требовательно сказала она.
Я должен был подать ей руку, и тут же у стола мы стали медленно двигаться под музыку.
Эдик застегнул пуговицы на пиджаке и поклонился Вере:
— Разрешите…
— Прошу прощения, — сказала Вера. — Мне хочется отдать предпочтение старшим. Василий Иванович, давайте с вами…
— Нет, нет, золотко, — замахал руками Рагович. — Я лучше посижу да погляжу.
— Тогда позвольте мне воспользоваться предпочтением, которое вы отдаете старшим, — встал со своего места Косенко.
Певуче и ласково звучала музыка, и я чувствовал близость упругого и волнующе-теплого Элиного тела, вдыхал суховато-сладкий запах ее волос.
— Эля, вам нравится, как я танцую? — слегка дурашливо спросил я.
— Чудесно, совсем как ваш начальник.
И правда, мой шеф выглядел прекрасно: великолепная выправка опытного танцора, точные, смелые повороты.
— Он молодчина, мой начальник, верно?
— К сожалению, не знаю его…
— Вы и меня не знаете… А я вас тоже, к сожалению… Послушайте, может, сделать вам царский подарок?
— Попробуйте…
— Эля, хотите, я подарю вам свое сердце?
— Спасибо. Дорогих подарков не принимаю — не совсем прилично одинокой женщине.
— Вы одинокая? Какое совпадение! Знаете, что я вам подарю? Свое одиночество…
— Это уже лучше. Как говорится, минус на минус дает плюс…
В такой вот легкой, необязывающей болтовне окончился танец, все снова сели за стол, и Эдик сказал:
— А теперь мне, как тамаде, правда самозваному, хочется дать слово уважаемому Виктору Петровичу.
Косенко взглянул на Веру, словно спрашивая разрешения.
— Пожалуйста, Виктор Петрович, — сказала она.
— Признаться, я в довольно сложном положении, — повертел в руках хрустальную рюмку Косенко. — Даже я не знаю. Хотя погодите. Вспомнил одну сказку. Только боюсь, она расходится с девизом нашей сегодняшней встречи.
— Все равно рассказывайте, — сказал Локавец.
Толя взял со стола пачку с сигаретами и вышел на кухню. Косенко приостановился, но Вера повторила:
— Рассказывайте, рассказывайте…
— Тогда слушайте. Сказка про Красную Шапочку. Значит, так. Охотники убили волка. В том же лесу коза — это из другой известной сказки — расправилась со вторым волком и спасла своих козлят. Таким образом в лесу не осталось хищников. Красная Шапочка вышла замуж за охотника, коза со своими детьми прибилась к хозяйству Красной Шапочки, и стали они вместе жить-поживать да добра наживать. Коза с козлятами приносила масло и молоко, бабушка вязала, стирала, а Красная Шапочка хозяйничала. И только у охотника не нашлось работы — волков ведь уничтожили. И начал он интересоваться водочкой, охотиться за зеленым змием.
Низко над крышей пролетел реактивный самолет, и слова Косенко потонули в мощном гуле. Из кухни вышел Толик и, когда гул затих, сказал:
— Самолет рейсом 2445 прибыл из Москвы.
Он сказал это как раз в тот момент, когда Косенко собрался закончить свой рассказ, и Вера с некоторым раздражением бросила:
— Ты мешаешь, Анатолий.
Он объяснил с простецким видом:
— Но это в самом деле самолет из Москвы, рейс 2445. Вечерний рейс, я хорошо знаю.
— Толя, ты и впрямь влез некстати, — упрекнул я друга. — Продолжайте, Виктор Петрович.
— Ладно, — согласился Косенко. — И вот, глядя на охотника, мало-помалу распустилось все козлиное семейство. А тут зима подошла. В доме дров нет, есть нечего, а никто палец о палец ударить не хочет — до того разлодырничались. Так вот, предлагаю тост за трезвость и дисциплину. И за то, чтоб нам вовремя и организованно разойтись по домам.
Рагович, который слушал сгорбившись и глядя куда-то под стол, медленно разогнул спину, держась за поясницу, сказал:
— Грустная сказка… Но тост можно поддержать. Я тоже за трезвость и дисциплину.
Он поднялся из-за стола, а вслед за ним стали собираться и остальные.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
На улице было тихо. Легкий морозец придал ядреную свежесть воздуху, внизу под нами переливался электрическими огнями город. Из-за дома выплыл зеленый огонек такси. Эдик свистнул и замахал рукой.
— Прошу, транспорт подан, — отворил дверцу.
— Мы ведь не поместимся все, — сказал Рагович, — так что вы поезжайте, а я привез сюда Эльвиру Васильевну, я должен и отвезти.
А Эльвира Васильевна стояла рядом, загадочная и привлекательная, и само собой получилось, что я сказал: