Иван Прощеряков – Волчица (страница 2)

Солнце садилось за сопки, ласточки кружились над крышей, собираясь на ночёвку. Потом на смену им вылетали летучие мыши, уносились вдаль, возвращались кормить детёнышей и снова исчезали в темноте. День уходил в прошлое, ночь вступала в свои права. Надо было ложиться спать: завтра снова ранний подъём, работы много.

Проснулся я утром раньше всех. Почистил горн от вчерашнего угля, заложил новый, развёл огонь. Пока умылся, позавтракал, угли уже разгорелись. Раздул пламя до нужной температуры, приготовил оправки и положил в огонь пластину. Нужно было сделать на ней с обеих сторон желобок, в сантиметре от края. Для этого мы с отцом заранее сделали оправку. Я с волнением наблюдал, как металл нагревается до ярко-малинового цвета. Клещами переворачивал его, чтобы прогрелся равномерно, потом закрепил на наковальне через оправку и начал ковать желоб. Сначала осторожно, несмело, а потом приноровился. Дело пошло быстрее, и часа через два у меня уже были готовые желобки с обеих сторон.

Оставалось самое сложное — вытащить жало сабли. Но я чувствовал уверенность. Как говорится, вкус приходит во время еды, так и уверенность приходит во время работы. Я уже не сомневался, что у меня всё получится. Уложив нужные оправки на наковальню, нагрел заготовку и принялся за дело. Увлекся так, что и не заметил, как отец подошел и стал наблюдать за мной.

Работа спорилась. К обеду большая часть была готова. Я вспотел, руки гудели, но радость била через край. Когда мать позвала нас к столу, я сам был не прочь отдохнуть. За обедом отец смотрел на меня с улыбкой, но молчал. Я чувствовал, что он гордится мной, но не говорит. Пообедав, я снова пошел в кузню. Работал не спеша, с интересом, словно проверял самого себя. Что получится, я не сомневался.

К концу дня с ковкой было закончено. Сабля получилась на славу, как раз под мой рост. Я держал её в руках и любовался своей работой, будто это не кусок железа, а чудо какое-то. В этот момент меня и застал отец с председателем. Они подошли, взяли клинок, долго вертели его в руках, пробовали на ноготь. Я сказал, что работа ещё не завершена: нужно закалить саблю по особой технологии.

— А что за технология? — спросил председатель, прищурясь.

Я, не моргнув, выложил всё, как было написано в книге: разогреть клинок до нужной температуры, вскочить на коня, взлететь на вершину горы и, выполняя клинком особые знаки, дать ему силу природы. Тогда клинок примет закалку, и уже ничто его не сломит.

Председатель засмеялся, поглядел на отца, а потом серьёзно спросил:

— А в чём дело? Конь есть. Только удержишься ли ты на нём?

— Не знаю, — честно ответил я. — Можно попробовать.

— Ну, попробуй. Если удержишься, будем закаливать.

Мы подошли к коню. Я погладил его по шее, и он закивал головой, будто сам приглашал меня в седло. Я никогда раньше не ездил верхом. Отец поднял меня, посадил в седло, председатель показал, что и как делать: как держаться, как управлять. Подтянули стремена и отпустили меня на все четыре стороны.

Конь пошёл шагом. Мы с ним присматривались друг к другу, я понял, что удержусь. Похлопал его по шее, несильно пришпорил и он побежал рысью, подбрасывая меня на каждом шаге. Я поднялся на стременах и сразу стало легче, толчки сгладились. Почувствовал уверенность и попробовал ускорить его ещё. Конь пошёл быстрее, рысью взлетел на пригорок. Я развернулся обратно, подъехал к дому и соскочил с седла, показывая, что справился.

— Ну что ж, давай показывай свою технологию, — сказал председатель. — Разогревай, закаливай.

Меня долго уговаривать не пришлось. Я подбросил угля, разжёг огонь, обмотал будущую рукоять сабли асбестом (нашёл целый моток в электростанции), надел войлочные рукавицы и положил клинок в горн. Раздувая мехами пламя, я следил, чтобы металл прогревался равномерно. Цвет менялся от тёмно-красного до ярко-розового, пока не дошёл до нужной малиновой яркости. Тогда я вытащил саблю из огня. Конь уже стоял готовый, будто понимал, что сейчас будет что-то необычное.

Отец снова посадил меня в седло. Встав на стременах, я пустил коня рысью, чертя кресты остриём клинка. Постепенно конь перешёл на галоп, и мы взлетели на пригорок. На вершине я приостановил его, развернул обратно и понёсся вниз, пока клинок в руках остывал, теряя жар. Когда я вернулся домой, железо уже было таким, что рука терпела. Я спрыгнул с коня, повернулся на восток и нарисовал крест в воздухе, завершая ритуал.

Я протянул саблю отцу. Он спросил:

— Не боишься?

— Не боюсь, — сказал я, хотя внутри всё же тревожно екнуло: а вдруг сломается?

Отец взял клинок за рукоять и за остриё, согнул в дугу и резко отпустил. Сабля выпрямилась со свистом. Председатель попросил попробовать и сам согнул её в другую сторону, результат был тот же. Клинок встал на место, не дрогнув, без малейшего изгиба.

Я осторожно взял его, завернул в тряпку, пропитанную машинным маслом, и закопал в землю на три дня — так было написано в книге. Председатель был в восторге от моего «колдовства». Сказал, что введет такой способ закалки в колхозной кузне. Отец хмыкнул, но ничего не сказал.

Я загасил огонь в горне и побежал купаться. Взял с собой мыло и полотенце. В пруду вода была прохладная, бодрила. Я долго нырял под водосбросы, пока не замёрз. Когда вернулся, взрослые уже сидели за столом во дворе, сестра ужинала в доме. Мне тоже накрыли. Поев, я взял книгу, устроился в углу, почитал немного. Потом пошёл за скотиной. Когда пригнал, солнце уже почти скрылось, озарив горизонт красным заревом. Красный закат обещал непогоду. Что принесет утро: солнце или дождь, тишь или бурю, решит само утро. Оно всегда мудрее вечера.

Утро встретило нас грозой и ливнем. Огромные молнии, будто огненные мечи, били в землю, потоки воды с небес лились сплошной стеной. Маленькие речки превратились в бурлящие реки. Наш дом и мельница оказались словно на острове, вокруг которого бесновалась водная стихия. Молнии били одна за другой, землю прошивали стрелами, от каждого удара взлетало голубое свечение, клубился пар, вода испарялась прямо на глазах. Гроза лютовала больше часа, может, и больше. Мы потеряли счет времени, сидели в доме притихшие, мать крестилась, сестра плакала, а отец только сказал:

— Даже на войне такого не видел. Хорошо хоть место для строительства выбрали верное. И всё же гроза натворила немало бед. Потом мы узнали: в низине несколько домов смыло, скот унесло, дорогу разворотило, вниз по течению затопило деревни, мосты разметало. Да, что день грядущий нам готовит — одному Богу ведомо.

А закончилась гроза так же внезапно, как началась. Будто кто-то перекрыл кран — и тишина. Вода постепенно сходила. Я надел сапоги и пошёл смотреть, что натворила стихия. Обошёл дом, в нескольких местах вода промыла русла, одно почти метр глубиной и шириной. И тут я вспомнил про саблю! Она же закопана около кузни. Сердце екнуло. Нужно проверить.

Шёл осторожно, сапоги облипли глиной так, что ноги еле поднимал. Взмахнул, чтобы стряхнуть, а сапог с глиной улетел метра на два. Снял второй и пошёл босиком. Нашёл место, взял лопату, выкопал. Сабля лежала целая, я проверил и снова закопал: положено ей три дня в земле пролежать — книга так велела.

Солнце уже пробивалось сквозь облака, набирало силу. Промокшая земля и воздух начали нагреваться, из-под ног поднимался густой пар, тяжёлый, вязкий. Дышать было трудно, одежда намокла снова, будто мы опять попали под дождь. В низинах туман застыл белым морем, и казалось, наш дом с мельницей — это остров посреди молочного океана. В разных местах из тумана поднимались белые языки, похожие на пламя. Они взлетали вверх, отрывались и превращались в маленькие облачка. Потом появился ветерок, и туман зашевелился, пошёл волнами, гребнями уплывал за сопки. Стало легче дышать.

Отец ушёл на мельницу порядок наводить, мать занялась скотиной, а сестра уборкой в доме. Мне достались сени. Вода прошла под плетёные стены, земляной пол покрылся водой по щиколотку. Я взял веник и начал выгонять воду. Работы хватило всем. Когда закончили, земля подсохла, перестала липнуть к ногам.

Я спустился в низину посмотреть последствия грозы. Да, выглядело впечатляюще. Кустарник лежал поваленный, одни корни держались в земле, другая половина торчала кверху. Трава забита грязью. В одном месте громоздилась огромная куча деревьев и кустарников, принесенных потоком. Камни оторвались от скал и перегородили русло, и река пробивала себе новый путь. А где раньше текла, там образовался пруд. Дальше вниз я не пошёл — и так всё ясно. Поднялся обратно, пошёл к отцу на мельницу. Он уже почти прибрался. Мы собрали мусор, вынесли в большой железный ящик за мельницей и пошли смотреть другую сторону. Там картина та же, только ещё принесло доски, что служили мостом на плотине. Мы направились туда.

Плотина выдержала! Унесло только настил, а окна сбросов забило ивняком и кустарником. Отец сказал:

— Сбегай за багром.

Я мигом принес два: для него и для себя. Не мог я без дела стоять. Мы вдвоём выдергивали ветку за веткой, освобождая проемы.

Через полчаса приехали мужики на подводах, их председатель прислал. Двоих отец отправил собирать доски, что унесло течением. Остальные вместе с нами начали разбирать завал. Работали часа два. На берегах вымахали две огромные кучи — кусты, бревна, всякий мусор.