Иван Поддубный – Ветра судьбы. Соляная тропа (страница 3)

Он подошёл к прилавку, где были разложены старые книги. Продавец, лысый мужчина в очках с толстыми линзами, дремал на складном стуле. Григорий полистал потрёпанный том «Трёх мушкетёров» с оторванным корешком, вздохнул и пошёл дальше. Он искал Рудого.

Рудый обитал в самом дальнем, самом непопулярном углу рынка, у кирпичной стены, увитой мёртвым, жухлым плющом. Покупатели сюда забредали редко — место было неудобное, тенистое и сырое. Но именно здесь, в этой тишине, и располагалось царство старых карт.

Старик, как всегда, сидел на низком складном стульчике, закутавшись в вытертый, видавший виды армейский бушлат. На голове у него была старая, вязаная шапка-петушок, надвинутая на самые брови. Бельмо на левом глазу, мутное и жемчужно-серое, казалось, жило своей, отдельной жизнью. Оно смотрело всегда чуть в сторону, в то время как здоровый, правый глаз — тёмный, острый, не по-стариковски живой — пронзительно и цепко осматривал пространство. Лицо Рудого было изрезано глубокими, словно трещины в коре старого дуба, морщинами. Нос, длинный и тонкий, загибался книзу, как клюв хищной птицы. Руки, с узловатыми, распухшими суставами, лежали на коленях, но в них чувствовалась странная, нервная энергия. Пальцы его постоянно двигались, словно перебирали невидимые чётки.

Перед Рудым, на старом брезенте цвета хаки, были разложены его сокровища. Карты. Самые разные. От современных, глянцевых, пахнущих типографской краской атласов до ветхих, пожелтевших листов, испещрённых выцветшими чернилами. Глобусы — один большой, с трещиной вдоль экватора, и несколько маленьких, настольных. Морские лоции. Путеводители девятнадцатого века с золотым тиснением на корешках. Астролябия — настоящая, старинная, с арабской вязью, за которую любой музей отдал бы целое состояние. Но Рудый не продавал её. Она лежала просто так, как часть антуража.

— Здорово, Рудый, — сказал Григорий, присаживаясь на корточки рядом с брезентом.

Торговец медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, поднял голову. Здоровый глаз его блеснул. Тонкие, бледные губы растянулись в подобии улыбки, обнажив жёлтые, прокуренные зубы.

— А, грибник, — проскрипел он голосом, похожим на шорох сухих страниц. — Явился. Давно тебя не было. Уж думал, ты, как все, помер.

— Живой пока, — Григорий пожал плечами. — Чего мне сделается.

— Живой... — Рудый с сомнением покачал головой. — Живой — это не просто дышать, грибник. Живой — это когда глаза горят. А у тебя они тухлые. Как у дохлой рыбы. Опять пиво своё глушил всю ночь?

Григорий поморщился. Рудый всегда говорил то, что думал, не заботясь о вежливости. Это было одной из причин, по которой его недолюбливали на рынке.

— Какая тебе разница? — буркнул он. — Карту хочу посмотреть. Что-нибудь интересное есть?

— Интересное? — Рудый усмехнулся и сплюнул куда-то в сторону, в жухлую траву. — Интересное для тебя — это чтобы маршруты были. Чтобы линии. Чтобы ехать. Ты, грибник, всю жизнь за рулём, а всё равно дурак. Думаешь, дорога — это асфальт и километровые столбы? Дорога — это то, что внутри. Она здесь, — он постучал скрюченным пальцем по своей впалой груди. — И здесь, — он постучал по виску. — А ты всё по бумажкам ищешь.

Григорий вздохнул. Философия Рудого была ему неинтересна. Он просто хотел найти себе занятие на вечер. Что-то, что поможет отвлечься.

— Покажешь что-нибудь или нет? — спросил он с лёгким раздражением.

Рудый прищурился. В его здоровом глазу мелькнуло что-то странное — искра, которую Григорий не смог бы точно определить. Азарт? Страх? Предвкушение? Он медленно, с нарочитой торжественностью, наклонился и зашарил рукой где-то сбоку, под складками брезента.

— Для тебя, грибник, у меня есть кое-что особенное, — прошептал он, и голос его из скрипучего стал вкрадчивым, почти интимным. — Не для всех. Я её давно берегу. Для того, кто сможет понять.

Он вытащил на свет небольшой свёрток, завёрнутый в кусок старой, грубой холстины, перевязанной выцветшей кожаной тесьмой. Свёрток был небольшим, но на вид тяжёлым. Григорий протянул было руку, но Рудый отдёрнул свёрток, как будто играл с котёнком.

— Нет, погоди. Сначала скажи мне: ты веришь в то, что мир не такой, каким мы его видим? — спросил он, и глаз его впился в Григория с неожиданной силой.

— Чего? — Григорий опешил. — Ты это к чему?

— К тому, — Рудый приблизил своё лицо, и Григорий почувствовал запах табака и сухих трав, исходивший от него. — Что есть вещи, которые не вписываются в твои атласы. Есть дороги, которые не нанесены ни на одну карту, но они существуют. Они ждут. Они зовут. И иногда они выбирают себе путника.

— Слушай, Рудый, я не под наркотой, — Григорий начинал злиться. — Давай карту, если есть, или я пошёл.

Рудый усмехнулся и, наконец, протянул ему свёрток.

— Держи. Только не бойся.

Григорий взял свёрток. Он был на удивление тяжёлым для такого размера. Холстина была грубой, колючей на ощупь, и пахла не пылью, не плесенью, а чем-то совершенно иным. Солью. Сухой, горячей солью. И ещё — полынью. Горький, терпкий аромат, от которого у Григория на мгновение закружилась голова. Он развязал тесьму, откинул край ткани и замер.

Внутри был не лист бумаги. Это был пергамент. Настоящий, толстый, неровный пергамент с ворсистыми, необработанными краями. Он был выдублен так, что напоминал кожу какого-то древнего, неведомого зверя. Поверхность его была желтовато-коричневой, с более тёмными пятнами, похожими на следы времени или влаги. Но самое главное было то, что на нём было изображено.

Рисунок был выполнен не краской, не типографской тушью. Линии, чёрные с тёмно-бурым, почти кровавым отливом, казались не нанесёнными на поверхность, а вплавленными в саму структуру пергамента. Маршрут начинался в нижнем левом углу, извиваясь, как змея, и уходил вправо и вверх, пересекая местность, которую Григорий никогда не видел ни на одной карте. Это была пустыня. Бескрайняя, белая, обозначенная мелкими точками — не то песок, не то соль. Вдоль маршрута, на незнакомом языке, буквами, похожими на арабскую вязь, но более угловатыми и резкими, были нанесены названия. И странное дело — Григорий, глядя на них, не мог прочитать их, но понимал смысл. «Соляные Столбы». «Озеро Миражей». «Перевал Жажды». Слова сами всплывали в голове, как перевод с давно забытого, но родного языка.

В центре карты, там, где маршрут раздваивался, была нарисована роза ветров. Но её лучи указывали не на привычные север, юг, запад и восток. Их было больше, и направления были искажены, словно пространство там подчинялось другим законам.

— Что это за место? — хрипло спросил Григорий, не в силах оторвать взгляд от карты. Его пальцы, державшие пергамент, начали мелко дрожать. — Где это находится?

— Нигде, — тихо ответил Рудый, с интересом наблюдая за его реакцией. — И везде. Это Солончак. Белая пустыня. Место, где вода дороже жизни.

— Я не знаю такого места. Этого нет ни в одном атласе.

— Конечно, нет, — Рудый хмыкнул. — Потому что его нет в твоём мире. Это карта другого мира. Или, может быть, нашего, но такого, каким он был до всего. Или будет после.

Григорий, наконец, поднял глаза на старика. Взгляд его был растерянным и в то же время заворожённым.

— Откуда она у тебя?

Рудый долго молчал, пожевывая губами. Казалось, он раздумывает, рассказывать или нет. Потом он тяжело вздохнул и, глядя куда-то в сторону, своим мутным бельмом на серое небо, начал рассказ.

— Был у меня один знакомый. Давно, ещё в той жизни. Старик один. Слепой, как крот. Глаза у него были белые-белые, как это вот, — он указал на своё бельмо. — Но он видел. Видел больше, чем мы с тобой, грибник. Говорил, что каждую ночь ходит во сне по этой пустыне. Что белая соль хрустит у него под ногами, а над головой висят три луны. И он знает там каждый камень, каждый источник. Он и карту эту рисовал. Днём, на ощупь. Пальцы у него все были в чернилах, но линии выходили ровные, как по линейке. Он рисовал и плакал.

— Почему плакал? — спросил Григорий, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

— Потому что карта была готова, а он не мог уйти, — Рудый перевёл на Григория свой здоровый глаз, и в нём стояла такая тоска, что Григорию стало не по себе. — Она не для него была нарисована. Она вообще не для всех. Такие карты сами выбирают хозяина. Старик умер, а карта осталась. Я взял её на память. Думал, продам когда-нибудь. Но кому её продашь? Никто и не смотрит. А кто смотрит — смеются. Говорят, фальшивка. Новодел. И только ты... Я ждал, когда ты придёшь. Я знал, что она тебя позовёт.

Григорий слушал его, и сердце его колотилось где-то в горле. Он понимал, что рассказ Рудого — чистой воды безумие, бред сумасшедшего старика. Но его пальцы, сжимавшие пергамент, чувствовали тепло. Живое, пульсирующее тепло, которое шло из глубины материала. И запах соли становился всё сильнее, перебивая даже запах жареных пирожков.

— Сколько ты за неё хочешь? — спросил он, сам не узнавая своего голоса. Он охрип.

Рудый махнул рукой.

— Забирай так. Даром.

— Как это? — Григорий опешил. — Ты же торговец.

— За эту карту, грибник, я денег брать боюсь, — прошептал Рудый, подавшись вперёд. — Она живая. Она сделка. Если я за неё деньги возьму, может, она и меня с собой утянет. А я не хочу. Я своё отходил. А ты... ты ещё нет. Забирай. И... будь осторожен. Не каждая дорога ведёт домой. Некоторые ведут в такие дали, откуда не возвращаются.