Иван Поддубный – Ветра судьбы. Соляная тропа (страница 1)
Иван Поддубный
Ветра судьбы. Соляная тропа
Глава 1. Пустая квартира.
Тишина в квартире стояла такая плотная, что, казалось, ею можно было захлебнуться. Она не была пустой — пустота подразумевает отсутствие, а здесь присутствовало нечто густое, вязкое, сотканное из многолетней пыли, невысказанных слов и застарелой боли. Эта тишина имела слои. Первый, самый поверхностный — привычный гул холодильника, который иногда прерывался надсадным, дребезжащим хрипом компрессора: старый «Минск» доживал последние годы, как и его хозяин. Второй слой — монотонное, едва слышное гудение лампы дневного света на кухне, которую Григорий забывал выключать сутками. Третий, самый глубокий и страшный — это абсолютная, могильная тишина человеческого жилья, из которого ушли смех, разговоры и смысл.
Григорий Ткач сидел в продавленном кресле, обитом вытертым велюром цвета выцветшего баклажана. Кресло помнило его тело, приняло его форму, как старый, верный друг, и отвечало на каждое движение скрипом пружин. В руке, уже привычно липкой от конденсата, грелась банка дешевого пива — «Жигулевское», которое он брал в ларьке у метро, всегда ящиком, чтобы не ходить лишний раз. Пиво было пятой банкой за вечер, а может, и шестой — он сбился со счета, да и не важно это было. На вкус оно напоминало разбавленную мочу с металлическим послевкусием, но Григорий давно перестал замечать это. Пиво было не напитком, а ритуалом. Способом заполнить пустоту между пробуждением и забытьем. Лекарством, которое не лечило, но притупляло.
Напротив, на стене, оклеенной выцветшими обоями в мелкий, когда-то золотистый, а теперь бурый цветочек, висела карта. Это была не просто карта, а целое полотнище — административная карта Советского Союза издания 1987 года, размером два на полтора метра. Ее края, истрепанные и пожелтевшие, были пришпилены к обоям канцелярскими кнопками с разноцветными пластмассовыми шляпками. Карта была живая. Вся она была исчерчена тонкими линиями — красными, синими, черными, — которые змеились от Мурманска до Кушки, от Бреста до Владивостока. Это была летопись его жизни, написанная не чернилами, а километрами.
Вот красный пунктир от Москвы до Иркутска. Тот самый рейс, когда у него сломалась печка, а на улице было минус сорок, и он гнал машину, закутавшись в два тулупа, как полярник, и пел песни Высоцкого, чтобы не заснуть. Вот синий кружочек у Новосибирска — там он познакомился с Леной. Она работала диспетчером на автобазе, и у нее был смех, похожий на звон маленьких колокольчиков. Он тогда привез груз мандаринов к Новому году, и она, увидев его, чумазого и уставшего, угостила горячим чаем из термоса. Чай был сладкий, с лимоном, и пах какими-то невероятными духами. Они расписались через три месяца. Карта хранила и этот маршрут — жирная, радостная черная линия, которую он провел, когда вернулся домой с молодой женой.
Григорий сделал глоток. Пиво было теплым, но он не чувствовал вкуса. Он смотрел на карту, и воспоминания, как старая кинопленка, прокручивались перед глазами. Вот желтая линия на Ташкент — туда он возил трубы для газопровода. Адская жара, пыль, скрип песка на зубах, но какая там была дыня! Сладкая, как мед, тающая во рту. Он привез тогда две дыни домой, и Лена смеялась, разрезая их на кухне. Сок тек по ее пальцам, и он целовал эти пальцы, сладкие и пахнущие солнцем.
А вот и последний маршрут. Тонкая, неуверенная линия карандашом — до Казани и обратно. Он нанес ее уже после того, как продал фуру, чтобы заплатить за химиотерапию. Лена тогда уже почти не вставала. Он помнил, как вернулся из того рейса, зашел в спальню, и она, увидев его, попыталась улыбнуться. «Гриша, — прошелестела она, — ты привез мне чего-нибудь?» А он забыл. Забыл купить ей хотя бы шоколадку. Он так спешил домой, так боялся опоздать, что думал только о дороге. И когда он стоял у ее кровати, сжимая в руках пустые руки, она сказала: «Ничего. Главное, что ты приехал». А через две недели ее не стало.
Сын и дочь приехали на похороны. Маша, беременная вторым, на восьмом месяце, плакала, уткнувшись в плечо мужа. Дима стоял с каменным лицом. Он был так похож на Григория в молодости — тот же упрямый подбородок, тот же тяжелый взгляд исподлобья. Но между ними была пропасть. Григорий так и не смог понять, когда и почему она образовалась. Может, когда он пропустил его выпускной в школе, потому что застрял в рейсе под Уфой. Может, когда не одобрил его выбор профессии — «программист, что это за мужицкая работа?». А может, просто потому, что они оба были слишком похожи — замкнутые, упрямые, не умеющие говорить о чувствах.
Теперь они звонили редко. Раз в месяц раздавался звонок от Маши. Она спрашивала дежурным, усталым голосом: «Пап, как ты? Давление мерил? Ел чего-нибудь горячее?» Он отвечал бодрым, фальшивым голосом: «Все хорошо, доча, не переживай». И она не переживала. Клала трубку и возвращалась в свою жизнь, где были школа, кружки, муж, ипотека и двое детей. Дима не звонил вообще. Только раз в год, на день рождения, присылал короткое смс: «С днем рождения. Здоровья». И подпись — «Дима». Даже не «сын».
Григорий смял пустую банку. Жесть жалобно хрустнула. Он бросил ее на пол, к остальным. В комнате пахло пивом, пылью и старостью. Он посмотрел на свои руки. Когда-то они были сильными — настоящие руки шофера, с въевшимся в поры мазутом, с мозолями от руля, с обломанными ногтями. Теперь это были руки старика. Кожа дряблая, с пигментными пятнами. Пальцы узловатые, скрюченные артритом. Он с трудом сжимал их в кулак.
Тишина снова навалилась на него, как тяжелое одеяло. Телевизор бормотал что-то о росте цен и политических скандалах. На экране мелькали лица — сытые, самодовольные, озабоченные. Они кричали друг на друга, размахивали руками, и их беззвучные крики (звук был выкручен почти до нуля) казались дикой, бессмысленной пантомимой. Григорий вдруг остро, до физической боли, ощутил свою ненужность. Он был как старая, отслужившая свое деталь от грузовика, которую сняли и бросили ржаветь в углу гаража. Мир жил своей жизнью, а он — своей. И эти две жизни никак не пересекались.
Единственное, что еще вызывало слабый, едва тлеющий отблеск интереса — это атласы. Карты. Путеводители. Стопка их лежала на журнальном столике, рядом с пультом от телевизора и горкой арахисовой шелухи. Атлас автомобильных дорог России. Атлас мира, подаренный еще Леной на двадцатилетие свадьбы. Путеводитель по Золотому кольцу, весь в закладках. Он мог часами листать их, водя пальцем по линиям дорог, вспоминая или придумывая маршруты. Это было единственное, что напоминало ему о том времени, когда он был жив. Когда он был нужен.
Завтра воскресенье. Можно съездить на блошиный рынок у стадиона. Там, среди развалов старого хлама, торговал старик по прозвищу Рудый. У него был странный, бегающий взгляд, бельмо на левом глазу и цепкие, как у птицы, пальцы. Он продавал антикварные карты, глобусы, старые лоции. Григорий любил заходить к нему. Рудый всегда знал что-то, чего не знали другие, и иногда подсовывал настоящие сокровища. Например, прошлой весной он продал Григорию карту Тихого океана с путями капитана Кука. Григорий тогда провел с ней целый вечер, словно сам стоял на капитанском мостике, ощущая соленые брызги на лице.
Он тяжело поднялся с кресла. Суставы хрустнули — сначала колени, потом спина. Этот звук, как звук трескающегося льда, уже не пугал его. Он прошел на кухню, открыл кран. Из крана с шипением потекла ржавая вода. Григорий подождал, пока она станет прозрачной, набрал в ладони и плеснул в лицо. Холодная вода немного взбодрила. Он поднял глаза и увидел себя в отражении темного кухонного окна. Из стекла на него смотрел старик. Глубокие залысины, седые, давно не стриженные волосы, всклокоченная борода. Мешки под глазами, похожие на грязные тряпки. Желтоватые белки. Он не узнавал себя. Когда-то давно из этого окна смотрел мужчина в самом расцвете сил. Куда он делся? Когда растворился в пиве, тишине и телевизоре?
Он вытер лицо вафельным полотенцем, висевшим на гвоздике уже, наверное, год, и пошел в коридор. Там, на вешалке, висела его старая кожаная куртка — еще с тех, дальнобойщицких времен. Кожа потрескалась, подкладка протерлась, но куртка все еще хранила запах дороги. Запах бензина, табака и бесконечной, как жизнь, трассы. Он провел по ней рукой, и на мгновение ему показалось, что он слышит гул мотора.
— Завтра, — сказал он вслух самому себе. — Схожу к Рудому. Хоть какое-то развлечение.
Голос его прозвучал глухо и хрипло. Он давно ни с кем не разговаривал. Только с телевизором да с самим собой. Иногда ему казалось, что если он закричит сейчас в голос, то никто не услышит. Соседи? Какие соседи? Он даже не знал, кто живет за стеной. Старый дом, старые люди, которые так же, как и он, доживали свой век, запершись в своих скорлупах. Он мог бы умереть прямо сейчас, и его нашли бы только через месяц, когда трупный запах начал бы просачиваться в подъезд.
Григорий вернулся в кресло. Банки на полу поблескивали в свете уличного фонаря, как маленькие серебристые гробики. Он не стал включать свет. Так было лучше. В темноте легче было представить, что он не в пыльной московской квартире, а в кабине грузовика. Что за окном не серые панельные многоэтажки, а бескрайняя, убегающая за горизонт степь. Что впереди — тысячи километров пути, а сзади — дом, в котором его ждут.