Итак, Творенье
приняло
Творца,
И сочеталося
и понесло
в себе,
Как в драгоценной
чаше,
в лоне Девы,
Царя царей,
начало Бытия —
Божественное Слово.
Часть другая,
удел не меньший
и природы той же,
Осталось глухо к Слову,
предпочтя
молчанье звуку.
Омраченный Свет
почел за благо
для себя
Бежать от Слова,
в этом видя
угрозу для своей свободы:
Ведь мыслил он
себя
саморожденным
И более
высокой
участи —
Началом Света,
Утренней
Денницей,
В сияньи славы
заставляя
меркнуть
Любой иной
из нерожденных
Светов.
Предпочитая
верности мятеж,
а мысли – самоизмышленье,
Желал он сохранить себя
как первое
и высшее творенье,
Ценя себя за то,
что есть
он сам,
Страшась утратить
беспредельность
воли,
Границею, которой
был лишь он,
никто другой:
Не властен указать
тому,
что не назвалось,
Ни Бог, ни Бога антипод,
ни места,
ни причины
его природы.
Ведь в тот же миг,
как мыслишь ты себя
иным Причине Блага,
Перестаешь быть светом,
