Иван Петров – Кибербио (страница 16)
Лифт остановился. Айко пошла по коридору, стараясь держать лицо. Но внутри у нее все кричало.
В корпорации шла работа над легализацией детей, выращенных в инкубаторах. Это была сложная задача — документы, суды, законодательство. Тоетоми работал над этим каждый день. И не мог не делиться своим потаенным с любимой женой.
— Мы приближаемся к победе, — говорил он Химари. — Через несколько лет эти дети получат все права. Они будут считаться полноценными гражданами. Многие из них уже работают в корпорациях. Это хорошие работники, преданные, дисциплинированные.
— И ты думаешь, это правильно? — спросила Химари однажды вечером, когда они сидели дома.
Тоетоми помолчал. В его глазах появилась тень.
— Правильно? — переспросил он. — Я не думаю, что это правильно. Но знаю, что это необходимо. Выращивать детей в инкубаторах, модифицировать их, делать идеальными работниками... Это не добро или зло, Химари. Это эволюция.
Химари почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло.
— Да, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Если мы этого не сделаем — Япония исчезнет. Мы стареем, вымираем, у нас нет ресурсов, чтобы выжить. Наши корпорации — это единственное, что держит страну на плаву. Если они рухнут — пропадем мы все.
— Но мы используем людей, — возразила Химари. — Это же... это же как рабство.
— Это не рабство, — спокойно ответил Тоетоми. — Это фабрика. Мы даем им жизнь, образование, работу. Мы даем им все, что у нас есть. Взамен просим только одного — верности. Нам не нужны бунтовщики, слабаки и неудачники. Нам нужны сильные, умные, надежные люди, которые могут работать на благо страны. И мы их создаем.
— Но это не может оказаться злом?
— Если только злом, которое спасает нашу страну. — Он протянул руку и сжал ее ладонь. — Я знаю, это звучит жестоко. Но если бы ты видела то, что вижу я. Если бы знала, сколько детей умирает от голода в других странах, сколько людей не имеет работы. А мы даем надежду и жизнь. И мы даем этим детям шанс стать кем-то.
— А если они не хотят становиться теми, кем мы их делаем? — спросила Химари. — Если они хотят быть свободными?
Тоетоми вздохнул.
— Я готов делать то, что необходимо для выживания страны, — жестко сказал Тоетоми. — Не потому, что я злой. Потому что другого выбора нет.
Химари смотрела на него и видела, что он говорит искренне. Он не радовался тому, что делал, и не был жестоким. Просто смирился. Принял то, что неизбежно, и научился жить с этим.
Она долго молчала. Потом спросила:
— А что, если я не хочу быть частью этого?
Тоетоми посмотрел на нее с грустью.
— Ты уже часть, Химари. Ты отдала свои яйцеклетки и помогаешь нам убеждать женщин становиться донорами. Работаешь в клинике, которая принадлежит корпорации. — Он вздохнул. — Если уйдешь — тебя не тронут, пока ты молчишь. Но если заговоришь... они могут сделать с тобой то же, что делают с теми, кто слишком много знает.
— То есть я могу уйти?
— Можешь. Но тогда ты должна будешь молчать. Никогда не говорить о том, что видела, и не пытаться помочь тем, кто протестует. Ты сможешь жить с этим?
Химари не ответила. Она не знала ответа.
17. Цена
Михаил и Рита взяли ипотеку и купили квартиру. Михаил закончил институт с красным дипломом. Поступил в аспирантуру, она оказалась тяжелее, чем он думал. Благодаря своим знаниям он перешел на работу в конструкторское бюро комбината, вечером — лекции, ночью — диссертация, но при этом еще брал смены сварщиком, чтобы заработать лишнюю копейку. Выбрал тему диссертации — «Оптимизация роботизированных сварочных комплексов для экстремальных условий Севера». С научным руководителем, старым профессором из Новосибирска, говорил по видео связи, и тот убеждал: «Михаил, это будущее. Где, как не в Норильске, вам это разрабатывать?»
Новая квартира пахла краской и свежим линолеумом. Ремонт шел полным ходом. Рита на одиннадцатой неделе беременности еще могла свободно двигаться — живот только начинал округляться, никто на улице не догадывался. Она красила стены в детской сама, пока Михаил был на работе.
— Слезь со стремянки, — говорил он. — Упадешь.
— Не упаду, — отмахивалась Рита. — Я как лемминг — ловкая и быстрая.
Она действительно успевала все. Утром — ремонт. Деньги маленькие, но свои. Вечером — в кинотеатр, в кассу. Рита знала: время ограничено, пока она еще может что-то сделать по ремонту, потом придется кого-то нанимать.
— Миш, — сказала она как-то вечером, когда он вернулся из бюро и упал на диван. — Нужно сделать ремонт до рождения ребенка, потом уже будет поздно. Так и останемся жить в хлеву.
Михаил поднял голову. Посмотрел на нее.
— Ты о чем?
— О деньгах, — жестко сказала Рита. — Я в кинотеатре получаю копейки. После декрета — вообще ничего. Одной твоей зарплаты нам не хватает. Ипотека висит. Коляски, кроватки, памперсы — это все деньги. Большие деньги. Если мы сейчас не найдем способ заработать — через полгода опять пойдем по родственникам клянчить.
Она села рядом, положила руку ему на плечо.
— Миш. Я хочу родить. Но так, чтобы наш ребенок не начинал жизнь с долгов. Ты можешь взять вторую смену? Как раньше. Серега же согласится? Вы уже так делали.
Михаил промолчал. В голове крутились цифры: ипотека, коммуналка, анализы, витамины. Диссертация требовала времени, а денег не приносила.
— Я сегодня коляску смотрела, — продолжала Рита. — Итальянская, розовая. Двадцать тысяч. Красивая. И кроватку — с балдахином, представляешь? Наша девочка будет как принцесса. Но это все деньги.
— Откуда ты знаешь, что девочка? — спросил Михаил, чтобы оттянуть время.
— Чувствую, — улыбнулась Рита. — Зажигалка внутри. Маленькая такая, вся в меня. Ты же хочешь, чтобы у нее было все лучшее?
— Хочу, — сказал Михаил.
— Вот и договорись с Серегой. Только аккуратно, — добавила она почти машинально. — Не надрывайся.
— Но деньги нужны, — закончил за нее Михаил.
— Деньги нужны, — кивнула Рита. — Очень нужны. Иначе я боюсь, что не справимся. А спустя рукава в этой жизни нельзя. Ты же знаешь.
Михаил знал.
На следующий день он подошел к Сереге.
— Слушай, схема старая. Я работаю за тебя во вторую смену. Ты подписываешь табель. Тебе отдаю 25%. Идет?
Серега, вечно нуждающийся, с тремя детьми и женой в декрете, не раздумывал:
— Идет. Только ты аккуратнее, Миш, не накосячь.
— Рита сказала: деньги очень нужны. Она боится, что не вытянем с ремонтом.
Серега понимающе кивнул. Жена у него тоже, бывало, подгоняла: «Сережа, нам надо, дети голодные». Он знал, как это работает.
Первый месяц прошел нормально. Днем — конструкторское бюро, чертежи, диссертация. Вечером — цех, сварка, тяжелый воздух. Ночью — три часа сна. Рита видела, что он осунулся, но не останавливала. Наоборот, иногда подгоняла:
— Миш, ты бы еще пару смен взял. Я на той неделе кроватку с балдахином заказала. С белыми рюшами. Аля будет как принцесса спать.
Михаил брал. Отказывать было страшнее, чем работать сутками. Ее капризы превращались в задачи — как на производстве. «Хочу коляску от итальянцев» — значит, надо найти коляску. «Хочу балдахин с кружевами» — значит, надо заработать на балдахин.
Второй месяц был тяжелее. Руки начали дрожать — от недосыпа и постоянного напряжения. В цехе пекло, кислорода мало, в сварочной маске запотевало стекло. Михаил поймал себя на том, что делает швы на автопилоте — мозг отключается, тело работает как заведенное.
Домой приходил, падал на диван. Рита его тормошила:
— Ты чего спать лег? А коляску смотреть поедем? Завтра выходной.
Он ехал. Сидел в магазине, кивал, катал выставочные образцы. Рита светилась от счастья, гладила почти незаметный живот и шептала: «Дочка, мы для тебя стараемся».
— Ты какой-то бледный, — заметила она однажды. — Ты хорошо питаешься?
— Хорошо, — соврал Михаил. — Не переживай.
— Я не переживаю, — соврала она в ответ. — Просто смотри за собой. Ты мне нужен живой. Но и коляска нужна. Ты же понимаешь, срок такой — если сейчас не раскошелимся, потом Аля будет в подержанном спать.
Он понимал.
Дело было в пятницу. Конец смены, два часа ночи. Михаил отработал двенадцать часов: шесть в КБ, шесть в цехе. Сейчас была его смена, а не та, которую он отрабатывал за Серегу. Он варил последний узел для обогатительной линии. Руки тряслись. Перед глазами плыли розовые зайцы с обоев из детской — ему казалось, они кружатся вокруг сварочного аппарата.
Он встал, чтобы идти к конвейеру. Пол под ногами был масляный — вечно масляный, сколько ни мой. Михаил знал тут каждую ямку, но сегодня нога просто… поехала.
Он не упал на бок, выставив руки для страховки. Он рухнул вперед — прямо на движущуюся ленту, которая вела в шредер. Попытался оттолкнуться правой рукой — все было скользкое, пальцы не нашли опоры. Лента тянула его внутрь. Он рванулся левой, за край конвейера — и вывалился из ленты.